Отец был помешан на науке. В молодости даже сорвал какую-то крутую премию по микробиологии. Основное место в его жизни занимала лаборатория. Времени для жены и сына практически не оставалось. Когда Николя было всего семь, мать не выдержала отсутствия внимания и подала на развод. Через год у нее появилась новая семья. А еще через год они с отчимом разбились на автомобиле на одной из горных дорог в зимних Альпах. После трагедии отец забрал его к себе, но уже через месяц школа сообщила в органы опеки, что мальчик фактически находится без присмотра, и его определили в приют. В хороший приют под патронатом Министерства обороны. Там юный Шерно научился дисциплине и проникся уважением к военному делу. Но, видимо, папины гены взяли свое, потому что лучше всего ему давались точные науки, причем настолько хорошо, что в четырнадцать лет он получил специальную стипендию за успеваемость и персонального наставника из университета. Деньги небольшие, но для пацана без семьи они много значили.

В шестнадцать, после приюта, Николя подумывал поступить в кадетское училище, но наставник включил его в группу особо одаренных ребят-химиков, обучение которых оплачивала крупная фармкомпания. Так он закончил среднюю школу, потом поступил в медицинский университет. После отработал на фармкомпанию положенные пять лет, а когда наступил кризис 2008 года, попал под сокращение и пошел на вольные хлеба. Некоторое время болтался без работы, проедая накопления, затем записался в миссию Красного Креста в Африке. Попал в Чад по программе вакцинации и профилактики ВИЧ. В то время безопасность их группы обеспечивали французские парашютисты. Там он познакомился с офицером, который связал его с вербовщиком центра подготовки полевых медиков во Франции. Потом – год обучения в центре и трехлетний контракт с Министерством обороны на должность медика в загранмиссиях Первого парашютного 11 . Попал в Мали в разгар боевых операций против повстанцев. Довелось и полечить, и пострелять, и погулять на славу. Так что последние три года его семьей был небольшой гарнизон парашютистов в пыльном, жарком, пропахшем верблюжьим навозом Госси. Здесь были его друзья. А подруг на любой вкус хватало в борделях Бамако, куда французы ездили отрываться в увольнение.

С тех пор как маленького Ника забрали в приют, они со стариком практически не общались. Только на Рождество и на день рождения перебрасывались короткими, ничего не значащими сообщениями и двумя-тремя строками вроде «все нормально, привился-не привился, береги себя». Для него отец был совершенно посторонним человеком. Но вот его не стало и в душе образовалась саднящая тоской пустота.

Капитан добрался до медпункта, налил себе стаканчик кальвадоса, залпом выпил и, усевшись на кушетку, снова вынул письмо из конверта.

«С прискорбьем сообщаем… В результате терминальных осложнений после тяжелого течения COVID-19… Тело кремировано… Урна с прахом ожидает вас…»

Как так? Из того что он знал, старик прошел полный курс вакцинации, потом ревакцинировался, а осенью 21-го, когда Францию накрыла «дельта» 12 , еще и переболел в легкой форме. Значит, у него должен был выработаться стойкий иммунитет. А тут тяжелое течение, терминальные осложнения. И тело кремировали, хотя отец в последнее время ходил в церковь и наверняка хотел бы, чтобы его похоронили по христианским обычаям. Странно.

Спрятав письмо в конверт, Шерно плеснул себе еще немного кальвадоса и сделал небольшой глоток. Надо лететь, отдать последние почести старику. Какой бы ни был, но все-таки отец. К тому же в полку ему сообщат, что контракт с ним не будет возобновлен. Приняв решение, он связался с комендантом и сказал, что готов вечером вылететь в Бамако.

* * *

С закатом легкий Fennec 13 вылетел из Госси и на малой высоте пошел над пустыней на запад. Кроме Ника в пассажирском отделении были штабной курьер, вывозивший ценные документы подразделения перед эвакуацией, и сержант тыловой службы, в задачу которого входило организовать размещение личного состава на основной оперативной базе MINUSMA, примыкающей к аэропорту Бамако. Настроение у всех было не самое веселое. Перекинувшись парой фраз, пассажиры расслабились в своих креслах и сделали вид, что дремлют.

По прямой до места было километров семьсот. Пилот вел машину на малой высоте, хотя в последнее время обстрелов воздушных целей повстанцами в этом районе не было. Но, разведка сообщила, несколько недель назад в Ливии у исламистов появились «Стингеры» из той тысячи штук, что американцы поставили на Украину. Значит, скоро они засветятся и здесь. А за ними придут и ПТРК 14 вроде «Джавелинов» и английских NLAW, которыми НАТО в огромном количестве снабдило Киев. Проводить операции против повстанцев станет гораздо сложнее. Но это уже не их проблема. Через пару недель база в Госси должна эвакуироваться далеко на запад в Бамако, а туда исламисты вряд ли дотянутся.

Под такие грустные мысли и приглушенный наушниками рокот винтов Ник задремал. Ему даже привиделись неясные образы чего-то мирного, гражданского вроде уютной кафешки под парижскими каштанами, настоящей фуа-гра, бутылочки красного на столе и симпатичной подружки напротив. Он уже начал прикидывать, кому позвонить из старых знакомых, но тут из полудремы его вызвал противный писк сигнализации и металлический женский голос в наушниках: «Внимание, ракетная атака слева! Внимание, ракетная атака слева!».

Вертолет, уходя на крутой разворот, резко завалился на правый бок и отстрелил веер тепловых ловушек. В их ярком свете внизу мелькнул сплошной ковер кустарника, над которым выступали высокие кроны акаций. Не закончив разворот, пилот бросил машину влево. Ник, удерживаемый ремнями, повалился на сидящего рядом сержанта. В этот момент сзади вверху глухо бухнуло. Вертушку сильно тряхнуло и боком повело в сторону. В салоне запахло гарью. Включилась система пожаротушения.

– Ракетная атака! Нас подбили! Нас подбили! Мы падаем! – орал по рации штурман-стрелок, пока пилот сбрасывал высоту, пытаясь выровнять виляющую хвостом машину.