— Как ты?

Я хотела что-то ответить, но губы просто дрожали. Я молчала и смотрела на сверток.

— Что… что там?

И он аккуратно его развернул.

Внутри был ребенок. Совсем маленький, напуганный, с белым как молоко лицом, которое испачкала сажа. Карапуз вертел головой, искал глазами маму. И я бережно взяла его на руки. Прижала к груди и заплакала. Это было за гранью, такого не придумаешь нарочно, и уж точно сам не пожелаешь.

Но это случилось. В моей жизни появилась кроха. Пускай не моя, но в тот холодный день малыш прижался ко мне, как к собственной маме. И я не могла его отдать, материнский инстинкт был сильнее меня.

19

Карим

Я видел этот огонь. Видел его во сне. Накануне мне приснился кошмар, и в этом кошмаре был отец — он горел на моих глазах. А я ничего не мог поделать, руки не поднимались, ноги не ходили. Я был словно связан и вкопан в землю. А он кричал и звал меня по имени, звал Каримом, звал своим мальчиком, звал сыном… Но я не помог.

Тогда мне и в голову не пришло, что это был вещий сон, в реальности все произошло точно так же. И пускай мои руки не были связаны, помочь отцу я не сумел, я его упустил, позволил ему уйти. И теперь меня мучила вина.

Держу на руках малыша и вижу в его глазах боль, вижу страх. Я как будто вижу в нем самого себя, когда лишился семьи и попал в детдом.

Мы поехали в больницу, чтобы точно знать — с матерью все в порядке, медики за ней присмотрят. Я знал, что косвенно виноват в произошедшем, так что позаботился о той девушке. Приплатил заведующей, чтобы за ней хорошо приглядывали, купил в аптеке импортные капельницы, обещал приехать по первому же звонку. Пускай только скажут, что что-то нужно — я мигом прилечу и все решу. Только бы… только бы она пришла в себя и очнулась.

— Пациентка в коме, — сказала врач. — У нее ушиб мягких тканей, перелом носа. Но главная проблема — закрытая черепно-мозговая.

— То есть… у нее сотрясение?

— У нее очень сильное сотрясение. Пока мы проводим МРТ и делаем анализы… Но предварительные данные говорят, что строить какие-то прогнозы трудно.

— Что это значит? — не понял я. — Что означает «трудно»?

— Это означает, что она может прийти в себя через пару дней, — сказала женщина и потупила взгляд. — Или через месяц.

— О нет… — качал я головой. — Нет-нет-нет… Как же это так?

— Но вы не беспокойтесь, это только временно. Вам есть, на кого оставить ребенка?

— Что?

— Я говорю, ребенок… — протянула она руки к малышу. — Могу я его осмотреть? У него ожог на щеке… надо обработать мазью.

— Нет, — сделал я шаг назад и прижал к себе мелкого. — Извините, но помощь не требуется.

Я понимал, что он не мой. Осознавал, что забрать себе чужого сына не получится. Да и незачем мне было это делать — я не хотел себе детей. Просто… просто я смотрел на него и видел в нем себя.

— Не переживайте так, — успокаивала врач и подходила все ближе. — Его отдадут в хорошие руки… Его будут оберегать и лелеять. Хорошо кормить и пеленать. Он будет расти под присмотром опытных нянь и педагогов.

— Я не отдам его в приют! — оскалился я как дикое животное. — Никакого детдома!

— Это не детдом — это дом малютки. Там есть все для развития младенцев. А также программа детского сада… Затем есть хорошая школа-интернат…

— Вы же сказали, это только временно…

— Конечно, — кивнула врач. — Но кома непредсказуема. На восстановление могут уйти годы. Его мать может уже никогда не очнуться. А ребенку нужно как-то жить.

— Я его не отдам.

— Простите?

— Я сказал, что не отдам ребенка. Ни вам. Ни кому-либо другому.

Стиснув зубы, я прижал головку малыша к подбородку. В тот момент я был готов наброситься на кого угодно, если того потребует защита этого комочка безнадеги. Когда-то и меня так нашли — крохотного, беззащитного, брошенного всеми. Жертву чьих-то ошибок. А потом я попал туда, откуда нормальным уже не выйти. Лучше сдохну, чем отдам ребенка в интернат.

— Ну… — криво улыбнулась врачиха. — Это уже не вам решать, уважаемый… Полиция! — крикнула она. — Отберите ребенка!

Она скрылась за дверью, а ко мне подкатили двое. Совсем зеленый новобранец и уже поднатасканный сержант. Впрочем, мусора — они и в Африке мусора. С ними всегда договоришься.

— В чем проблема? — спросил меня сержант.

И я невозмутимо ответил:

— Да ни в чем. А что?

Но меня окликнула тетя из регистратуры:

— Кто забирает ребенка?

— Отец, — сказал я неправду.

И это сразу же вызвало вопросы.

— Отец? — прищурился мусор. — Это ты, что ли, будешь?