Шрифт:
– Не надо о ней, Людочка, - попросил Скворцов.
– Ну ее к бесу.
Заиграла радиола. Столы сдвинули, начались танцы. Две-три пары вяло задвигались по крашеному, до блеска натертому полу. Подполковник Шумаев подошел к жене и вежливо поклонился. Люда встала и положила ему на плечо руку, желтоватую и тонкую, как церковная свечка. Она была на полголовы выше мужа. Скворцов заметил, что она босиком. Узкие босые ступни - про них хотелось думать: не ступни, а ладони. На этих ступнях-ладонях она двигалась легко, проворно, чуть изгибаясь, как очень худая молодая кошка ходит вокруг ног своей хозяйки.
– И все-таки она бисиком, - сказала Муфистофель.
– И как только муж терпит.
– Жарко, - ответил сосед.
– Всем жарко, но никто, кроме нее, не позволяет. Все в каблуках. Не деревня.
Скворцову сделалось душно, он встал из-за стола и пошел проветриться. По дороге его кто-то перехватил за руку. Это был сам хозяин, герой торжества, новоиспеченный майор Красников. Большая звезда празднично поблескивала на его новеньком двухпросветном погоне. Красников был счастлив и пьян.
– Посиди со мной, Паша! Я тебя во как люблю. Все собирался тебе сказать, да случая не было. Я тебя люблю. Не веришь?
– Отчего же? Верю.
– Ну, садись, друг мой закадычный.
Скворцов сел.
– Выпьем, Паша, за... В общем, за наши достижения. Вот я, майор...
Выпили. Водка была еще теплее, чем вначале. Просто горячая водка. Скворцова чуть не стошнило.
– Ну, люблю я тебя, как сукиного сына, честное слово, - говорил Красников в судорогах пьяной любви к ближнему. Он стиснул Скворцова поперек шеи и стал целовать.
– Пусти, брат, душно, - сказал Скворцов.
– Брезгаешь? Ну, ладно, брезгай. Все равно я тебя люблю.
– За что же ты меня так особенно полюбил?
– Ты - человек политически подкованный.
– Вот как?
– удивился Скворцов.
– Честное слово. И я тоже политически подкованный. Я все перевожу на уровень теории. Вот недавно приходит ко мне моя Соня - хорошая женщина, но развитие еще не на высоте - и жалуется на трудности в домашнем хозяйстве. Я сказал: "Соня, во всем нужно базироваться на теорию". И с трудом достал книгу "Мужчина и женщина", том второй. Очень глубокая книга. Прочитала. И как ты думаешь? Помогло. Ей-богу, помогло! Вот она сама тебе подтвердит. Соня!
Подошла, улыбаясь, невысокая крепенькая женщина с гладко натянутыми на круглой головке черными волосами. Красников, не вставая, притянул ее к себе.
– Хочу тебя познакомить. Это - Паша Скворцов, любимый человек моего сердца. А это - Соня, законная жена.
– А мы уже знакомы, - сказал Скворцов.
– Ничего, я вас еще раз познакомлю, крепче будет. Дай ему руку, Соня.
– Красникова Соня, - сказала она, подавая руку дощечкой. Черные глаза у нее были выпуклые и чистые до сияния.
– Я тут. Соня, рассказывал майору, как я тебе по хозяйству помог. Было дело?
– Было-было, - сказала Соня, чуть-чуть подмигнув Скворцову.
– А теперь тебе пора баиньки, ты уже набрался достаточно.
– Я-то? Я еще как штык.
– Слушайся маму.
Красников покорно встал и сделал ручкой:
– Гуд-бай.
Сонечка вывела мужа в соседнюю комнату и довольно быстро вернулась.
– Готов, спит. Он у меня, когда выпьет, такой послушный, такой сознательный, ну прямо прелесть. Другие мужья издеваются, посуду бьют, а он все культурно. Сам ботинки снимет, на цыпочках идет - детей не разбудить. Нет, ничего не скажешь, я сравнительно с другими счастливая.
– Приятно видеть счастливую женщину, - сказал Скворцов.
Кто-то принес гармошку. "Русского, русского!" - закричали гости. Гармонист развернул мехи, и родные, поскрипывающие, заикающиеся звуки так и поплыли, подмывая, по доскам пола. Соня Красникова пошла плясать. Этаким кубариком она плясала - плавно и складно. Казалось, именно так должны были плясать наши бабушки, целые поколения наших бабушек - и пра, и пра... Скворцов смотрел на нее, очарованный каким-то сложным чувством, очень ощущая себя русским. Когда снова завели радиолу, он пригласил Сонечку танцевать. У нее оказалась очень тонкая, прямо-таки муравьиная талия, резко делившая ее пополам, и за эту талию он ее поворачивал, и она слушалась, снизу глядя ему в глаза. Маленькое золотое сердце на тонкой цепочке подрагивало в вырезе ее голубого платья, на самой границе загара. Скворцов танцевал с наслаждением и неохотно остановился, когда кончилась музыка.
– Постойте, у меня, наверно, чайник вскипел, - сказала Сонечка. Пойду, посмотрю.
Он пошел за ней. В кухне горела керосинка. Теплый свет падал сквозь слоистое, слюдяное окошко. Чайник молчал.
– И не шумит...
– сказала Сонечка.
На столе, под полотенцами, отдыхало что-то печеное, должно быть пироги. Рядом стояли чашки - ручками все в одну сторону. Сонечка тихо дышала. В оранжевом свете, поблескивая, поднималось и опускалось золотое сердечко. Стоя рядом, он обнял ее, и она опять послушалась, как в танце. Вокруг ее рта стоял островок чистого дыхания. Он поцеловал источник этого дыхания и обомлел: он провалился во что-то свежее и душистое, как только что скошенное сено...