Ноги еще легки, весенний день еще длинен, люди идут, торопятся, много хорошеньких, остригусь и начну.

А вот и парикмахерская. В огромной витрине - фотографии девушек в масштабе три к одному, каждая натужно бережет прическу. Надпись: "Здесь производятся все виды обслуживания в порядке общей очереди".

Идти так идти. Я потянула высокую тяжелую дверь с вертикальной надписью: "К себе". Внутри пахло сладким одеколоном, паленым волосом и еще чем-то противным. Сидело и стояло десятка два женщин.

У, какая очередь! Может, уйти? Нет, решено, выстою.

Я спросила:

– Кто последний?

Несколько голов повернулось ко мне и не ответило.

– Скажите, пожалуйста, кто последний?

– Здесь последних нет, - сострила черномазенькая с задорным зубом.

– Крайнюю ищете, гражданочка?
– спросила пожилая, в голубых носочках, с седоватой мочалкой на голове.
– Крайняя будто за мной занимала, да ушла.

Руки у нее были красные, натруженные и тяжело лежали между колен.

– Так я буду за вами, можно? А как вы думаете, товарищи, сколько придется ждать?

– Часа два в крайнем случае, - ответила пожилая.

Другие молчали. Одна из них, статная, белая, как-то по-лебединому повернула шею, прошлась по мне ярко-синими глазами и отвернулась.

Я, говорят, не робкого десятка, но почему-то робею женщин. Особенно когда их много и они заняты каким-то своим, женским делом. Мне всегда кажется, что они должны меня осуждать. За что? А за что придется. За мой почтенный возраст (тоже красоту наводить пришла!), за очки, английскую книгу в авоське. В этой очереди меня сразу потянуло к той, пожилой, в носочках. И она, видно, тоже заприметила меня. Две бабушки. Она потеснилась на стуле, давая мне место.

– Садись, чего там. Сказано, в ногах правды нет.

Я осторожно примостилась на самый краешек.

– Да ты не бойся, всей задницей садись. Поместимся: у меня-то постная. Была, да вся вышла.

Уселись.

– Хочу шестимесячную сделать, - сказала она.
– Боюсь, муж любить не станет. Что-то начал к одной молодой похаживать.

– А дети есть?

– Сыновья. Двое.

– И у меня двое.

– А муж гуляет?

– Нет у меня мужа.

Она помолчала.

– Кому как повезет, - сказала она, подумав.
– У меня хоть и гуляет, да не пьет, а у тебя и вовсе нет. Ты все-таки не бросай, надейся. Не такая уж слишком пожилая, из себя полная.

– Я не бросаю, - сказала я.

– Следующий!
– крикнул из дверей жирный мастер в белом халате, с ярко-зеленым галстуком.

Черненькая с зубом подскочила и ринулась вперед.

Женщины загалдели.

– Не ее очередь!

– Не пускать!

– Я на шестимесячную, - отбивалась она.

– Все на шестимесячную!

– Я тоже на шестимесячную!
– пискнула я.

– Сказано: все виды операций...

– В порядке общей очереди! А это разве порядок?

Общая очередь орала и волновалась.

– Не хулиганьте, гражданочка, - сказал жирный.
– Всех обслужим, как один человек, будьте уверены.

Черненькая прошмыгнула в зал. Шум продолжался.

– Он с ней живет, - сказала белая, с лебединой шеей.

– Ну что ж, что живет... Порядок тоже нужно знать. Мало ли кто с кем живет.

– А вот потребуем жалобную книгу...

– Заведующего...

– Позвать заведующего!

Седая старушка за барьером гардероба взялась за вязанье. В кабине кассы розовая кассирша в голубом от белизны халате зевнула, вынула зеркальце и, напряженно растянув рот, стала ваксить толстые ресницы.

Именно эти ресницы меня взорвали. Робости как не бывало. Я подошла к кассе:

– Жалобную книгу.

Она поглядела неприязненно:

– А че вам нужно жалобную книгу?

– Не ваше дело. Любой посетитель в любой момент может потребовать жалобную книгу.

Очередь зарокотала, теперь уже против меня:

– Сразу чуть что...

– Одного человека приняли, а она жалобную книгу...

– Она в жалобную напишет, а людям неприятности...

– Тоже понимать нужно... Работают люди...

Не любят у нас жалобщиков. Но я уже закинулась.

– Гражданка, - сказала я голосом милиционера, - если вы мне сейчас же не дадите жалобную книгу...

Кассирша вышла из кабины:

– Я вам сейчас заведующего позову.

Вышел заведующий - чернокудрый детина с лицом мясника: