— Серьёзно? — удивился я, и повёл плечами, проверяя правдивость слов боярышни. Ну так-то да — жмёт заметно. — А чего же ты раньше молчала?

— Да проверить хотела, насколько вы, мальчишки, ненаблюдательные, — ехидно улыбнулась Василиса. — Да и забавно за тобой таким наблюдать.

— Боярич, мы тут, на стоянке, ждать будем, — вклинился в наш разговор Егор. И надо признать — весьма вовремя. А то уже я злиться начал. Всё-таки Васька та ещё… боярышня! Эксперименты она на мне решила ставить. Я виноват что ли, что ещё не до конца привык к этому телу? Ну давит где-то одежда, и чего? Я вообще думал, что это стиль такой — по местной моде.

— Хорошо, Егор, — кивнул я воину и, выпрыгнув из экипажа, направился в сторону гимназийских ворот.

— Эй, — окликнула меня Васька, — а мне руку подать?

— Бог подаст, — буркнул я себе под нос и прибавил шаг.

— О, Маркус! Здарова! — перехватил меня у входа Витослав, который умудрился очень неожиданно выскочить откуда-то из толпы учащихся. — Ты, я смотрю, снова с охраной?

— Что поделать? — состроил я унылую гримасу, отвечая на рукопожатие друга. — Я же ведь цельный боярич могущественного боярского рода!

— Ага, ага, — согласно закивал Большаков, очень ехидно при это ухмыляясь.

— А чё не так?! — вскинув голову и расправив плечи, спросил я.

— Всё так! — не прекращая лыбиться, выставил перед собой руки парень.

— Нет, ты скажи! — продолжил дурачиться я. — Может ты не согласен с моим величием?

— Согласен конечно! Ведь у такого величественного человека как я, должны быть не менее величественные друзья. Вот! Но нам, Твоё величие, надо спешить в класс и занять места где-нибудь на последних партах.

— Зачем?

— История, Маркус. Ис-то-ри-я, — по слогам повторил Витослав. — А от историка надо держаться подальше.

— Твою же кошку! — резко остановившись, хлопнул я себя ладонью по лбу.

— Ты чего? — удивился Большаков.

— Доклад!

— А-а, — вспомнил друг. И неуверенно добавил: — Ну-у, может пронесёт…

Не пронесло. С урока гадкий историк меня снова выгнал. Ещё и «неуд» поставил. Так что весь первый урок я прослонялся по гимназии в одиночестве. Идти в библиотеку и что-то там изучать совершенно не хотелось, вот и бродил, одновременно и изучая и вспоминая школьные коридоры.

А вторым уроком была музыка! Нет, реально музыка! Что-то такое вчера Васька по пьяному делу упоминала, но в тот момент я решил, что она бредит. Оказалось, что нет. И порывшись в памяти Маркуса, я «вспомнил» что действительно был у него такой предмет. Аж целых два раза за учебную неделю. Он там мучил аккордеон с подачи преподавателя, которому этот музыкальный инструмент был особенно люб.

Сам преподаватель, кстати, брал вынужденный отпуск по семейным обстоятельствам и только-только из него вышел. Именно поэтому во все предыдущие учебные дни музыки не было. А тут на тебе…

И снова не пронесло. Примерно на середине урока Боголюб Александрович, а именно так звали «музыканта», вызвал меня «на сцену». То есть к специальному стульчику, рядом с которым стоял пюпитр. Так мало того, что вызвал, он ещё и играть меня заставил.

И вот тут получилось забавно. У Маркуса, оказывается, был очень хороший музыкальный слух. И аккордеон он не просто мучил, а даже мог выдавать на нём мелодии, которые раньше слышал. Но вот с нотной грамотой у него была беда. Не давалась она ему, хоть ты тресни.

Я же, в отличие от него, ноты знал. Спасибо маме, что в своё время отдала меня в музыкальную школу, на фортепиано. Учился я там не долго. Выяснилось, что музыка — не совсем моё. Да и не нравилось мне такой фигнёй в детском возрасте заниматься. Скучно. Но ноты выучил и, оказывается, где-то в подкорке мозга они так и «лежали» никому ненужными. Я уже и про эти самые занятия музыкой забыл, а вот глянул в нотную тетрадь, и всё вспомнил.

Так вот, насчёт забавного… Аккордеоном, в отличие от Маркуса, я не владел. И на просьбу преподавателя сыграть, выдал набор ужасных звуков. Мне даже показалось, что Боголюб меня сейчас этим самым пюпитром и отхреначит. Но, к счастью, не успел. Поняв, в чём дело, я решил попробовать «отпустить» своё сознание. Несколько вдохов-выдохов и я в состоянии медитации. И вот тогда Маркус заиграл что-то из того, чему учился до моего вселения.

— Отлично, отлично, — сдержанно похвалил преподаватель, когда я закончил. А потом хитро на меня посмотрел и, подхватив со стола нотную тетрадь, поставил её на пюпитр. — А теперь сыграй-ка эту композицию, Дёмин.

Вот тогда-то я и выяснил, что помню ноты. Но помнить-то их я помнил, а вот воспроизвести не мог. Тут «либо-либо» получалось. Либо ноты, либо аккордеон. Короче, за оставшееся до конца урока время я чуть с ума не сошёл. На пару с преподавателем, которому издаваемые мною звуки, были что серпом по причинному месту.