— Приходите в клуб Урицкого, там мы нашу, комсомольскую пасху будем отмечать, — сказала она, -ну и те, кто рядом работают, подтянутся, начальство опять же. Будет весело, сначала от комитета партии Роберт Баузе выступит, потом от комсомола Витя Мирошкин, ну а после будут танцы и чай с калачами. И лимонад, говорят, минводзавод новый выпустил, крем-сода, обещали напоить.

— Непременно такое веселье не пропущу, — пообещал Сергей, начальник окрсвязи Кунц тоже рекомендовал это мероприятие посетить. — Заодно прослежу, чем вы там в нерабочее время занимаетесь.

— И зазнобу вашу приводите.

— Постараюсь, — Травин улыбнулся. — Хотя зачем, столько молодых и красивых девушек будет вон как ты, а я со своим самоваром.

Глаша кокетливо улыбнулась, мысленно похвалила себя, и пошла прямо, на Октябрьскую улицу, чтобы, свернув потом налево, выйти за Окольный город к Пролетарскому бульвару. Сумка почти не оттягивала плечо, обычно почтальоны разносили газеты и письма до обеда, но эта суббота пришлась на Страстную, в почтовой конторе останется только дежурная смена — так товарищ Травин называл тех, кого заставлял по составленному им графику работать в выходные, а значит, и завтра, и в воскресенье, на Пасху, никто корреспонденцию горожанам не разнесёт. Поэтому она забрала те адреса, что были от неё неподалёку, остальные почтовые работники поступали так же, сначала из-под палки, а потом втянулись, и соседи им уважение за это оказывали, да и перепадало иногда или монеткой, или продуктами, если письмо важное.

Рядом с торговой площадью два маршрута трамваев соединялись, первый, соединявший вокзал и слободу Белинского, шёл в сторону скотобойни через мостли, а второй по улице Алексеевской доходил до полотняной фабрики. Сергей общественным транспортом пользоваться не стал, во-первых, погода действительно была почти летняя, а во-вторых, зачем отдавать гривенник кондуктору, если быстрым шагом можно вполне дойти до дома за десять минут.

Он вышел на Советскую улицу, свернул налево, миновал бывшее пожарное депо с пристроенной каланчой и правление лимонадного завода, в лавке напротив окружного суда купил жестяную баночку чая, фунт ветчины, четверть фунта сливочного масла, бутылку молока, кулёк мармелада фабрики «Симон» и два калача, спустился по улице Урицкого, обогнул здание первой единой трудовой школы, на секунду притормозил, решая — зайти или не зайти, решительно мотнул головой, перешёл на бывшую Георгиевскую, ныне Калинина, и пройдя немного по ней, постучал в окно первого этажа дома номер девять.

— Граждане Кикоины!

Через некоторое время створка чуть приоткрылась, а потом настежь распахнулась, на улицу выглянула растрёпанная женщина в цветастом халате.

— Ох, это вы, Серёжа. Я уж думала, кто из чужих ломится.

— Свои. Держите, письмо от сынка вашего.

Женщина протянула руку, ухватила конверт.

— А шейнем данк. Чаю не хотите с берцелем? Только вчера испекла.

— Домой тороплюсь.

— Ну тогда зай гезунд. И скажите Любе, чтобы домой шла немедленно.

— Обязательно, — Травин не успел на шаг отойти, как окно с треском захлопнулось.

После Баториевого пролома город перетёк в Алексеевскую слободу, по левую руку, в направлении завода Металлист, виднелись высокие здания и производственные трубы, а по правую, до реки Великой, раскинулась типичная русская деревня — с одноэтажными бревенчатыми домами, курами, огородами и банями, которые топили по-чёрному. Один из таких домов достался Травину, считай, почти задаром, за два бумажных червонца в месяц — владелец, работавший на пивоваренном заводе, прошлой зимой утонул, унаследованный дом поделили между собой два сына. Младший уехал на заработки в Ленинград и возвращаться не собирался, а старший жил в соседней, через забор, избе. Наследство продавали, но численность псковского населения, выросшая за последние несколько лет, замерла и даже уменьшилась, те, кто помоложе, перебирались в областной центр, пожилое поколение от отсутствия жилья не страдало, поэтому покупателей пока что не было. Вот и пустили жильца из приезжих, чтобы зря имуществу не пропадать, и не пожалели, правда про себя перешёптывались, что глуповат — чужой дом за свой счёт принялся ремонтировать, стены конопатить да полы перетягивать, даже малую печку переложил, разве ж с посторонним имуществом так поступают. Но чего ещё от этих приезжих из Москвы ждать, лопухи.

Пятистенок делился на две части — тёплую и холодную. В центре тёплой части стояла огромная печь, у окна — стол с тремя стульями, у противоположной стены ещё один стол с примусом, шкаф с резными шишечками, комод и сундук, два дальних угла были выгорожены дощатыми стенами. В холодной части между с хозяйским сеновалом, который в апреле уже опустел, и ещё одной небольшой печью стоял мотоцикл с коляской и гордой надписью INDIAN на бензобаке, в ближнем углу — двухпудовая гиря Песковского литейного завода, под балкой висел мешок с песком. В дальнем углу под деревянным люком был устроен ледник.

В тёплой части за столом сидели две девочки, одна лет восьми-девяти, светловолосая, в полосатом платье, и вторая постарше на несколько лет, с тёмными волосами и карими глазами, они листали толстую книгу, перешёптывались и смеялись. Рядом лежали исписанная наполовину тетрадь и учебник арифметики Рашевского.

— Привет, дядя Серёжа, — светловолосая девочка вскочила, забрала покупки. — Я кашу пшённую сварила. Что ты принёс? Ветчину? Ух здорово, а то мы тебя ждали, аж живот сводит.

— Клади всё на стол, — Сергей прошёл в свой отгороженный угол, — Люба, твоя мама сказала, как я тебя увижу, отправить домой.

Темноволосая приподнялась.

— Не торопись, я до дома ещё с полчаса буду идти, а то и дольше, ешьте, меня не ждите. Никто не заходил?

— Варвара Алексеевна не заглядывали-с, — светленькая девочка лукаво улыбнулась, Люба прыснула. — Дуются. Только, дядя Серёжа, если ты с ней не помиришься, она мне опять «посредственно» будет ставить, а я всю таблицу умножения выучила и задачки правильно решаю. А так получается, что Люба со мной занимается зря.

— Оценки, Лиза, не главное, — Травин положил в портфель полотняные штаны, фуфайку и банное полотенце. Общественные бани работали до девяти вечера, стоили двадцать копеек, но, если сунуть сторожу сверху гривенник, можно было хоть всю ночь плескаться. — Главное — как ты свои знания сможешь применить.