– А чем конкретно плох этот малый?

– У себя в укромной постели он держит дюжину туфель, роскошно отполированных деревянным деревом.

– Он сидит за капитанским столом.

– Занял единственную ванную около нашей каюты. Я сунулся сегодня вечером, а стюард говорит: «Личная ванная мистера Пинфолда».

– Мистера Пайнфельда.

– Я ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, – говорил Фоскер. – У меня свои счеты с ним за то, что он сделал с Хиллом.

– Это фермер, который застрелился?

– Достойный, старозаветный иомен. Вдруг является этот жид пархатый и откупает у него землю. Хилл с семьей трудился на ней веками, а их турнули. И тогда Хилл повесился.

– Ну ладно, – сказал генерал. – Криками-то под окнами вы ничего не добьетесь.

– А мы на этом не остановимся. Мы его так вздуем, что он на всю жизнь запомнит.

– Это вы, конечно, можете.

– Предоставьте его нам.

– Безусловно, я тут не останусь. Не хватало быть свидетелем. Такой тип обязательно вчинит иск.

– Он не станет позориться. Представьте заголовки в газетах: «Романиста отлупцевали на лайнере».

– А ему, я думаю, наплевать. Такие жить не могут без рекламы. – Генерал сменил тон. – А вообще, – сказал он мечтательно, – жаль, староват я для подмоги. Желаю вам удачи. Всыпьте ему основательно. Только помните: если какие неприятности, я ничего не знаю.

Девушки пели, юноши пили. Скоро появилась молящая мать. Жалостливым голосом она напомнила мистеру Пинфолду его англиканскую покойницу тетку.

– Не могу заснуть, – сказала она. – Я не могу заснуть, когда ты в таком состоянии. Умоляю тебя, сын, иди в постель. Мистер Фоскер, как же вы поощряете его на такие выходки? Маргарет, дорогая, что ты делаешь здесь ночью? Отправляйся в каюту, дитя, пожалуйста.

– Мы в шутку, мама.

– Я очень сомневаюсь, чтобы мистер Пинфолд воспринимал это как шутку.

– Я ненавижу его, – сказал ее сын.

– Ненавидишь? – спросила мать. – Ненавидишь? Почему у молодых столько ненависти. Что происходит в жизни? Мы не для того тебя воспитывали, чтобы ты ненавидел. Почему ты ненавидишь мистера Пинфолда?

– У нас с Фоскером одна каюта на двоих. А эта скотина пользуется отдельной.

– Он заплатил за нее, я думаю.

– Вот-вот. Деньгами, которые он отобрал у Хилла.

– Он, безусловно, обошелся скверно с Хиллом. Но ему не писаны деревенские законы. Мы не встречались, хотя столько лет прожили рядом. Я думаю, он смотрит на всех нас немного сверху вниз. Мы ему не ровня, умом и деньгами не богаты. Но это не причина, чтобы ненавидеть его.

На это сын разразился обличительной речью, в продолжении которой родители оставили его наедине с Фоскером. Начиная свой балаган, парочка, пожалуй, даже потешалась. Теперь их затопила ненависть, они пережевывали и размазывали дикие беспорядочные обвинения, перемешанные с непристойной бранью. Вновь и вновь повторялись главные пункты, особенно изгнание Хилла и ответственность за его самоубийство. Выдвигались и новые обвинения. Мистер Пинфолд, говорили они, допустил, чтобы мать умерла в нужде. Он стыдился ее, потому что она была безграмотная иммигрантка. Отказал в помощи, чурался ее, дал ей умереть в одиночестве, всеми заброшенной, и не пришел на ее бедняцкие похороны. Мистер Пинфолд сачковал на войне. Она была ему нужна только для того, чтобы изменить имя и выдавать себя дальше за англичанина, обзавестись друзьями, не знавшими о его происхождении, пробраться в клуб Беллами. Каким-то образом мистер Пинфолд был причастен к краже лунного камня. Он выложил крупную сумму денег только для того, чтобы сидеть за столом капитана. Мистер Пинфолд олицетворял упадок Англии – прежде всего, сельской Англии. В него перевоплотился (эту аналогию провел сам мистер Пинфолд) новый человек Тюдоровской эпохи, разоритель Церкви и крестьянства. Его религиозность – сплошное надувательство, он напускает это на себя, чтоб сыскать расположение аристократов. Мистер Пинфолд гомосексуалист. Мистера Пинфолда следует обуздать и покарать.

Ночь тянулась, все нелепее становились обвинения, беспощаднее угрозы. Подобно скачущим дикарям, молодые люди приводили себя в кровожадное неистовство. Мистер Пинфолд ожидал нападения и приготовился к нему. Он составил план баталии. Войти они могли только через дверь. Каюта не из больших, но размахнуться палкой – можно. Он выключил свет и встал под дверью.

После освещенного коридора молодые люди не увидят в темноте, в каком углу его брать. Он обрушит первый удар терновой тростью. Потом сменит оружие, возьмет ротанговую. Второй молодец, безусловно, споткнется об упавшего товарища. Тогда мистер Пинфолд включит свет и хорошенько обработает его. Они слишком пьяные, чтобы представлять опасность. Мистер Пинфолд был совершенно уверен в исходе. Он спокойно ждал их.

Заклинания накалялись.

– Теперь пора. Ты готов, Фоскер?

– Готов.

– Тогда вперед.

– Ты первый, Фоскер.

Мистер Пинфолд приготовился. Хорошо, что первым он оглушит именно Фоскера. Сполна получит свое подстрекатель. Должна быть на свете справедливость.

Потом пыл угас. – Не могу войти, – сказал Фоскер. – Этот гад запер дверь.

Мистер Пинфолд не запирал дверь. Больше того, Фоскер даже не пытался ее открыть. Ручка пребывала в покое. Фоскер испугался.

– Заходи. Чего ты ждешь?

– Я говорю тебе, он закрылся.

– Значит, шабаш.

В полном удручении они вернулись на палубу.

– Мы должны добраться до него. Мы должны сегодня же добраться до него, – сказал другой, не Фоскер, но воодушевление оставило его, и он добавил: – Что-то мне ужасно плохо.

– Давай отложим до завтрашнего вечера.

– Я жутко себя чувствую. О-ой!

Рвотный рев сменился хныканьем.

Этот жалобный звук, похоже, ненадолго стихал на «Калибане»; словно не отзвучали всхлипы изувеченного матроса, забитого насмерть стюарда.