что им приходится жить и работать в нашем детском доме — самом худшем их всех,

не считая Острова, куда так спокойно, не дрогнувшей рукой, отправил меня папа.

Мы с Марией быстро спустились вниз и, толкаясь в кучи таких, же, как и мы,

двинулись в столовую центрального корпуса. Здесь собралось нереальное

множество народу (я и подумать не могла, что приют держал такое количество

детей), и дежурные учителя, завхоз, даже руководство.

Сердце тревожно сжалось. Кажется, что-то действительно серьезное

произошло. Я пыталась пробиться сквозь вереницу девчонок и мальчишек и

понять, что творится в самом эпицентре, но все было тщетно — не только я порой

поддавалась порывам любопытства.

Прямо в центре зала стоял директор нашего детского дома. Высокий,

худой, с неприятным орлиным лицом.

— Итак, все в сборе! — прогремел его низкий голос. — То, что сегодня

произошло, вышло за все допустимые рамки не только нашего детского

Дома, но и всех остальных! — он обвел сощуренным взглядом толпу малолетних

зевак, медленно вбирая в себя воздух. — Двое пытались сбежать… — выдержал

драматичную паузу. — Пытались сбежать из места, приютившего вас, давшего

вам крышу над головой, кров и пищу! Такой дерзости, чтобы кто-то проник ко

мне в кабинет и украл ключи от моего автомобиля, я еще не встречал! —

директор отпустил сухую, короткую усмешку, скорее даже ухмылку. — Не могу не

признать, эта дерзость на миг вызвала во мне восхищение, но! Оно длилось

ровно миг. Сей поступок не останется безнаказанным, — морщинистое лицо

мужчины слегка вытянулось и отбросило на нас недобрую тень. — Мир за

пределами Дома куда более жестокий. За подобную «шалость», — сморщился, —

вас могут с легкостью лишить жизни. Вы понимаете? — директор рассмеялся, и

Мария прокомментировала мне на ухо: «У него точно не все дома». А затем смех

резко прекратился. — Нет. Вы не понимаете… Не поймете, пока не увидите

собственными глазами последствия собственной глупости. Но я хочу показать

вам, что ждет каждого из вас, кто посмеет покинуть приют до своего

совершеннолетия, особенно с таким несносным образом!

У меня почему-то замерло сердце. Мне было так наплевать, что говорил

Садат — наш главный. Словно рыба об лед, в моей душе билось нехорошее предчувствие, посылая тревожные звоночки к разуму. Часть меня догадывалась,

кто был одним из тех правонарушителей, что так взволновали Садата.

На середину зала наша охрана вывела двоих. Я поднялась на цыпочки.

Сердце ухнуло. Я не ошиблась. Это были Арман и один из его друзей.

Меня тут же трясло, будто я подверглась стремительно развивающейся

форме Болезни. Ноги сделались ватными, уши заложило, и перешептывания

вокруг утонули под толщей нахлынувшего шума. Я пыталась осмыслить, что вдруг

стало твориться с моим телом. Почему, почему все внутри так болезненно

сжалось от того, что Гамбита накажут?..

— Арман и Дан! Твою же мать! — громким шепотом вещал Дин.

Я выдохнула и, расталкивая толпу, начала пробираться в первые ряда,

несмотря на то, что Мария тянула меня за руку. Зачем я это делаю? Зачем? В

голове крутилась одна и та же мысль, что задуманное директором будет лишено

характеристики в значении «мягко, безопасно». Этот Дом — ад, как и весь наш

мир, но мы… мы все еще дети. Чем больше я думала об этом сейчас, тем сильнее

понимала, что никак не могла допустить этого. Ведь он… Ведь Арман… он

буквально ночью спас меня от Яковлевой, пусть и подкалывал, но был добр.

Оба держались ровно, если не нагло. Полнейшее спокойствие, особенно

Арман. Излучая ауру победителя, он обвел всех нас забавляющимся взглядом и

остановил его на Садате.

— Скажите мне, — к ним обратился директор. — Вы раскаиваетесь в своем

поступке?

Кажется, голос самого Садата задрожал. Поговаривали, что даже он боялся

Гамбита.

— Конечно! — бесстыже ухмыльнулся главный бунтарь. — А в знак своего

раскаяния, чтобы уже наверняка, господин Садат, хочу преподнести вам это.

Все ахнули, а я замерла, замешкавшись на секунду, как тут же меня