Обмыть ее сейчас — слезет все вместе с остатками кожи, а оставить в этом — организму избавляться от лишней органики с ран — дополнительный день страдания…

— Лекарства не помогут, обезболивающее тоже.

Я сказала это Нольду, а женщина, увидев еще человека в комнате, напугалась:

— Кто это?

— Все будет хорошо. Вы не одна.

— Он же не… некро…

Прочла по одним губам, и постаралась сказать с убеждающей уверенностью:

— Он не выдаст. Подождите.

Куда ж мне теперь деваться, если побежала на сигнал о помощи вместе с ним… Шмыгнула на кухню, отлепила от окна тетрадный лист: солнышко, косое и кривое, было нарисовано джемом. Знак нужно убрать. Вернувшись в спальню, открыла шкаф — найти полотенца или простыни, что можно намочить и, хоть немного промокнув, снять с ран лишнее. Если крахмал, то еще ничего, но, если сахар — беда, разъедает еще больнее.

— Нольд?

Он подошел к ней, оглядывая степень поражения, и вдруг наклонился. Женщина в ужасе что-то шепнула и попыталась отползти выше, но он тут же вдавил ее в постель, нажав на плечо ладонью, а вторая рука легла на живот в районе желудка. Вмял указательный палец под нижние ребра справа, и некромага закатила глаза, обмякнув и потеряв сознание.

— На пару часов хватит. Пошли, не будем терять время.

— Я остаюсь. Этого недостаточно для помощи, ее нужно много поить, обезопасить. Да и просто побыть рядом, одной в таком аду…

— Я сейчас отвезу тебя в корпус, ты отдохнешь, выспишься и завтра на практике появишься ровно в восемь, бодрая и в свежей одежде. Я заеду к себе, а потом вернусь. Женщина одна не останется.

Неужели он серьезно? Нольд считал и мое удивление, и сомнение, сменил тон с приказного на более мягкий:

— Никого не съем, все будет нормально. Я знаю, что делать. Ева… пригаси уже нервы. Ты на свой «sos» успела.

* * *

Выспаться? Отдохнуть?

Нольд опять ехал молча. Ни слова не прояснял, ни звука не выдал, — довез и высадил за две остановки до территории корпуса, чтобы не попасться на том, что подвозит практикантку. Я не спрашивала — что за секретный прием и откуда? Помнится, меня на обочине у завода он тоже скрутил в обездвиженную креветку хитрым тычком. Почему он вдруг вызвался остаться с женщиной, отправив меня почти в приказном порядке вон? Он ей не сородич, не обязан помогать!

Я думала об этом, когда уже шла по улице к корпусу.

Выспаться… отдохнуть… а как? Я тщетно крутилась в кровати, а потом нашла выход. Выбралась в полночь на крышу корпуса и гоняла себя до изнеможения. Бегала кругами, отжималась, подтягивалась, забираясь на край воздуховода, перебиралась и спрыгивала с другого — кувырком и мягким приземлением, и повторяла снова и снова, пока в мышцах не появилась дрожь.

Только после этого смогла вернуться, смыть под горячим душем боль, и отключиться, едва коснулась подушки.

Во сне я опять бежала по лесу. И деревья в нем двигались — стволы превращались в силуэты людей, смыкаясь позади все большей и большей толпой, а я боялась одного — кольцо замкнется. Я попаду в окружение, из которого не выбраться!

Тела слишком плотные! Их не оттолкнуть, не пробить, и они не живые — а мертвые, как истуканы из прессованного праха!

Сначала был день, потом потемнело, и я не разбирала — это от крон над головой, от туч, или пришла ночь. Смотреть под ноги почти невозможно, и я доверилась удаче, глядя не вниз, а вперед и выискивая путь, где еще можно прорваться… обрыв! Снова обрыв! Толкнула тело как можно дальше, сгруппировалась и молила Морса об одном — не расшибиться насмерть. Я залечусь, если поломаюсь, со мной так уже было.

— Это все сон…

Я понимала, что сплю. Понимала, что все вокруг не по-настоящему, мне не семнадцать, а на далекой дороге нет разбитого мотоцикла и погибшего Толля.

— Папа, я справилась…

Нет, отца тоже нигде нет рядом. Я лежала на самом дне длинного лога и не могла пошевелиться — боль во всем теле! Ноги и руки разбиты, ребра сдавлены.

Деревья нависли с обрыва, слившись в одну стену, и склонялись все больше — закрывая мне небо и превращая пространство в огромный саркофаг. Шелест ветвей смешался с еще одним звуком — камешки покатились, и земля оседала — еще минута и я буду заживо похоронена. Нет — смерть шла ко мне не через кровопотерю и боль, не грозила удушьем могилы, это приближался огромный зверь. Учуял запах беспомощной добычи. Огромное чудовище. Пасть распахнулась над телом, челюсть стала смыкаться, и в бока уперлись клыки — будто четыре копья, которые вот-вот пронзят одновременно одним резким движением.

Зверь оторвал меня от земли. Но не сожрал, а понес куда-то в сторону, прямо в пасти, как пес пришибленного ударом щенка — спасти. Он — спасал меня!

* * *

Я приехала в половине седьмого. Нольду отправила сообщение, что еду на адрес, и чтобы открыл без лишнего шума. Не могла я сразу в Инквиз, не оставляло чувство «брошенности» той, кому должна помочь я — некромага, а не чужой. Скребло на душе.

Нольд никаких возражений не написал, и открыл по домофону при первом же сигнале.