– Зря… Напрасно ты так, Циркач, – горестно произнес Бизон, вспомнив давнюю воровскую кличку корейца. – Я вас принял в России. Хлебом, добром принял. Вот. – Он обвел взглядом роскошное подземелье. – В дело вас приглашал. А вы обвиняете меня в грязных помыслах…

Обстановка накалилась до предела. Монахов чувствовал, что сейчас произойдет самое главное. То, ради чего Бизон затеял эту поездку в Карелию. И он не ошибся.

– Что ж, я докажу вам свои добрые намерения, – сказал Серегин.

– Долю за еврея выплатишь? – подначил Соленый.

– Нет. Нет там вашей доли. Разве мы договаривались?

Это точно. Посылая Кима и Солонова к коллекционеру, Бизон и словом не обмолвился ни о какой дележке. При любом разборе Серегин окажется прав.

– Я докажу вам свою честность другим способом. – Казалось, старик говорит совершенно искренне, – Вы свободны. Никто вас в этом подземелье не держит. И уж тем более никто не: собирается убивать. Мои люди проводят вас наверх. Заберите «мерседес». Можете ехать хоть сейчас.

Ким и Соленый, не проронив ни слова, поспешили выбраться на земную поверхность и уехать в Ленинград.

Монахов озадаченно посмотрел на Бизона, который преспокойно сидел в кресле и потягивал из бокала сухой «Мартини».

– И к чему все это было? – спросил он.

Бизон лишь усмехнулся, ничего не ответив. На самом деле каждый свой шаг Игорь Иванович просчитал. Ему не с руки было уничтожать корейца и Соленого просто так, без веских на то оснований, наплевав на понятия блатного мира. Нужно было вынудить их сделать неверный шаг.

А привез он их сюда, потому что был уверен: их смертельно оскорбит предложение работать на положении цеховиков. И в ответ на это оскорбление они непременно покажут зубы. Вот тут-то он их и покосит. Неправильно это – в чужой монастырь со своим уставом переть. Приютили тебя в России – будь добр, иди ровно. Потом, на воровском сходняке, всю эту историю с предоставлением рабочего места можно будет изложить в выгодном для Бизона свете. Но пока что следовало дождаться, чтобы Циркач и Соленый сделали в сторону Серегина резкий выпад.

Уничтожить их – дело техники. А уж тогда все деньги, привезенные и переведенные из Ташкента в Ленинград, перейдут в распоряжение старого и почитаемого в блатном мире человека – Игоря Ивановича Серегина. Таков закон. Никакого беспредела.

…О конфликте, происшедшем между Бизоном, Солоновым и Кимом, Иннокентий Всеволодович в тот же день сообщил генералу Багаеву по условленному заранее каналу связи. Того ничуть не смутила ситуация, обрисованная агентом. Пересказав все до мельчайших подробностей, Монахов услышал в ответ лишь одно слово:

– Работай.

Рассорившись с Бизоном, кореец и Соленый покинули дом в Тарховке и поселились в гостинице, заняв по «люксу». Соленый сутки пил, не выходя из своего номера. Кореец также уединился, но все это время посвятил не пьянству, а размышлениям о том, как прижучить старого вора и максимально защитить свои интересы. Он понимал: нужно опередить Бизона и первым выйти на местную братву, чтобы те рассудили спорящие стороны, опираясь на информацию, которую получат от Кима. Утром приняв душ и побрившись, он уже одевался, когда к нему вошел Солонов.

– Куда намылился? – спросил тот угрюмо, усаживаясь в кресло в гостиной и закуривая. – По шалавам? – Данил был явно с похмелья, и кореец не хотел сейчас с ним разговаривать.

– По делам, – ответил он вполне сдержанно. – А ты лучше проспись пока. Сутки не просыхаешь.

– А че мне делать-то? Бизон кинул. Дела на хрен летят… Ты вон тоже нафраерился.

– Иди спать, я тебе говорю. – Ким начал терять терпение.

– Ты че мне указываешь? Не строй из себя командира! Понял, да?

– Пошел ты!.. – не выдержал кореец. Он уже оделся к тому времени. Вышел из номера и громко хлопнул дверью.

Соленый еще какое-то время посидел без движения. Затем поднялся, прошел к холодильнику и достал оттуда бутылку водки. Отхлебнул из горлышка, поморщившись. И вдруг что-то ударило его изнутри. Он отставил водку в сторону, сильно потер распухшее лицо ладонями и нервно зашагал по комнате.

– Я тебе покажу, сука, как с людьми поганничать! – зло выговаривал невидимому противнику. – Возомнил из себя короля, паскудина рваная… Ща-а-ас ты у меня попляшешь, мудила!