Он замолкает и курит «Проклятие».

Жаль, что я не умею читать мысли, как Люцифер. Я слышу, как быстро бьётся сердце Травена. Он ощущает смесь холода и страха, но это только от волнения. Он примерно представляет, что его ждёт, и не уверен, что сможет справиться. Это я на арене, ждущий, когда откроются ворота, чтобы увидеть, с чем мне придётся столкнуться в этом эпизоде «Надери Задницу Старку». Спустя некоторое время ты научишься жить с этим страхом и игнорировать его, но на сто процентов он никогда не исчезнет. Но некоторые виды страха могут сделать тебя лучше, чем ты есть. Ты сталкиваешься лицом к лицу с чем-то большим, чем ты сам, и выходишь из этой стычки, может, и в шрамах, но благодаря ей становишься чуть сильнее. Есть и другие страхи, подобные дыре в центре тебя, откуда кусочки твоей души стекают прямо в канализацию. Этот вид страха не имеет ничего общего с отчаянной дракой на арене. Это ужас окончательного осознания, как устроен этот мир. Кто обладает властью, любит швыряться ею во всех, у кого её нет.

Мы все до единого, и люди, и монстры, живём с ангельским сапогом у нас на горле. Но мы его не видим, так что забываем о нём и плетёмся вперёд, совершая глупые маленькие поступки, из которых состоят наши глупые маленькие жизни. Затем этот сапог опускается вам на живот, выдавливая воздух из лёгких и ломая кости, словно старые спички. И вы знаете, что это происходит лишь потому, что вы не один из небожителей. Вы страдаете от худшего проклятия из всех. Что живы. Мы просто букашки на лобовом стекле Бога. Вот и всё, что мы такое. Надоедливые. Одноразовые. По десять центов за дюжину.

— Вы так легко и небрежно всё это изложили. Люди порабощают ангелов. Люди бросают вызов и Люциферу, и Богу. И вы говорите, что вы — нефилим, во что я даже не знаю, верю ли.

— Не волнуйтесь, Отец. Я в вас верю.

Он говорит обо мне, но это не то, что он имеет в виду. Я слышу это по почти неуловимой дрожи в его голосе.

— Задавайте вопрос, Отец.

— Чего мне ждать в аду? У них есть особые забавы для бывших священников?

Мне следовало быть с ним помягче. Бедолага отлучён от церкви. Для него это означает, что он уже одной ногой в угольной вагонетке по дороге в жаркую страну.

— Не парьтесь об аде, Отец. Там есть обязанные мне адовцы и проклятые души. Я прослежу, чтобы о вас позаботились.

Окно автомобиля с его стороны слегка опущено. Травен откидывает назад волосы рукой, столь же испещрённой бороздами и морщинами, как и его лицо. Он издаёт лёгкий хрюкающий смешок.

— Я читал самые убедительные и душераздирающие демонические тексты, какие вы только можете себе представить, и всё же, этот разговор — самое странное, что я когда-либо слышал. Вы действительно считаете, что можете договариваться с падшими ангелами?

— Там внизу есть те, у кого больше чести, чем у половины людей, которые мне встречаются.

— Не очень успокаивает, но, полагаю, это не повредит.

— Что в значительной степени подытоживает ад.

Когда мы приближаемся к вершине, дорога выравнивается. Сквозь деревья видна почерневшая крыша «Авилы».

— Очень жаль, что парни вроде нас не могут подавать на пособие по безработице. Как думаете, есть у них специальные бланки для уволенных божеством?

— Слышал, вы работали на Люцифера. Люцифер — не Бог.

— Вы нечасто бываете в Голливуде.

Травен смотрит вверх сквозь деревья. Он тоже заметил «Авилу». Кэнди снова пинает спинку моего сиденья, которой наскучили разговор и поездка. Она хочет впиться зубами в демона. Мой тип девушки.

— Вы рассказали мне кое-что из того, что знаете о Вселенной; теперь позвольте я поведаю вам кое-что. Если хотите знать, почему мир, да и всё Мироздание, настолько исковерканы и испорчены, поищите на слове «демиург». — Он оборачивается к Видоку. — Если меня сегодня убьют, я хочу, чтобы вы взяли мою библиотеку. Я доверяю вам позаботиться о моих книгах.

— Сочту за честь, — отвечает Видок, — но сегодня никто не умрёт.

— Демиург? — говорю я. — Звучит так, будто это как-то связано с Богом, и не в лучшем смысле. Чёрт, я сжёг столько мостов с этими небесными типами, что, наверное, мне лучше стоило бы установить тёплые отношения с вашими приятелями Ангра Ом Йа, чем с кем-либо из местных небесных типов.

— Тогда, думаю, всё, что вам нужно сделать, это подождать.

— Я пошутил. Ангра Ом Йа мертвы.

— Что для бога значит смерть?

— Думаете, старые боги возвращаются?

— Не думаю, что они вообще уходили.

Я выруливаю на большую круговую подъездную дорожку, подъезжаю ко входу и паркуюсь. Мы выходим, и Травен забирает у Видока холщовую сумку.

«Авила» знавала лучшие времена. Большая часть крыши обвалилась, оставив над головой обугленное дерево, дворец головоломок из сломанных балок. Это место было тщательно разграблено, разгромлено и отмечено волнами сквоттеров и скейт-панков [112] . Заплесневелые кожаные кресла и обтянутые шёлком двухместные диванчики окружают остатки места для костра, которое кто-то вырубил прямо в подъездной дорожке с помощью бог знает каких подручных средств. Сломанное колесо рулетки почти теряется в траве, которая свободно растёт со всех сторон здания. От всего разбитого стекла, земля блестит, как диско-шар. Даже стены ободраны, и медные трубы внутри давно исчезли.