– От запоя молятся ему потому, что он сам пьяница был...

– Ну-у,- недоверчиво тянет другой голос,- это не резон для святости; эдак-то у нас половина улицы святых...

Первый голос сердито прерывает невера:

– А ты - слушай! Идет он, пьяненький, рано утречком домой, а солдаты христианам головы рубят...

– Чьи солдаты?

– Ихние...

Голоса звучат тягуче, в каждом слове чувствуется клейкая русская ленца. И солнце заходит лениво, как будто ему известно, что завтра оно будет светить тем же людям, услышит те же речи.

Маленькая девочка идет мимо моего окна и, отирая слезы, шепчет громко:

– Ведьма... погоди!

– Рубят, значит. Поглядел Вонифантий, поглядел, а был он доброй души человек, хотя и богач...

– Что ж, и между богачами добряки есть, примерно - Троеруков, Петр Иванов...

Какая-то женщина просит:

– А ты не перебива-ай!

– Я - к слову.

– Да. Поглядел, да и говорит: "Ах вы, говорит, такой-сякой народ! За что вы этих избиваете насмерть? Я, говорит, сам во Христа верую!" Тут его сейчас схватили и - р-раз!
– тоже голову напрочь. А он преспокойно взял ее за волосья, положил под мышку себе и пошел по улице и пошел!

– Т-та? Пошел?..

– Так и в житии написано?

– А то сам, что ли, я придумал!

– Н-да! Эдак - не выдумать. Ах ты, боже мой! Поглядеть бы раз в жизни на эдакое чудо, а то - живешь, живешь...

Рассказчик продолжает:

– Тут солдаты эти и все зрители, испугавшись до смерти, бросились бежать кто куда и тоже уверовали!..

– Уверуешь!

– А он идет и поет - Христос воскресе!

– В нашу бы пору что-нибудь эдакое...

– Наша пора - что? Слава те господи! А тогда - чихнул не так - башку долой! Строгость была.

– Человек - нипочем, дешевле дров...

– Дай-кось покурить...

Замолчали. Над криками детей грянул бас Сушеного Быка:

– И я те дам пудовку в маковку!

За моим окном снова начинается беседа; знатока римской жизни спрашивают:

– А как тогда - богаче жили люди?

– Ровнее. Особенных богачей не было, ну, и бедность не дозволялась.

– Не дозволялась? Как же это?

– Такой закон был.

– Умный народ...

Женщина спрашивает:

– А сказывается - христиане бедные были?

– Это - после.

– После чего?

– После турецкого разорения. Как турки Царьград забрали, тут пошло разорение... разорился весь народ и принял нашу веру...

– Ага! Так-так-так...

Веселый женский голос крикнул:

– Глядите-ко,- кого это Гущин везет?

По улице шагала пегая лошадь, влача за собой разбитую телегу, на телеге сидел пьяненький ломовик Гущин, весело помахивая вожжами, спиной к нему торчал полицейский, а между ними помещался тесовый, окрашенный охрой небольшой гроб.

– Гущин - кого везешь?
– спросил голос, рассказывавший о мученике Вонифатии.

Старичок извозчик охотно отозвался:

– Вашего... этого - сиротку...

– Коську?

– Его.

– Неужели - помер?

– А - как же? Живого не схороним, не бойсь!

Телега проехала. Откуда-то выскочил Буян, понюхал землю, фыркнул и, поджав хвост, скрылся в щель забора. Мальчишка кричал:

– Братцы - это Коську

– Н-да-а,- говорили у мальчонко...

– А ведь смирный был!..

– Больница!..

– Туда - только попади, а уж на кладбище они сами отвезут...

– Дешевы люди...

– Им что, докторам? Им бы жалованье в срок получить...

И снова раздался мерный голос:

– А то еще есть житие Кирика-Улиты...

Солнце скрылось, красные отсветы в стеклах поблекли, и потемнела бесконечная голубая печаль небес.