И я пошел прогуливаться.

Вместо бескозырки у меня был берет с помпоном, на французский манер. От перегрева защищает, помпон — если его смочить водой. Сам собою дошёл, собственным умом.

Городок невелик. Совсем невелик. Каборановск куда больше. Да что Каборановск, Сосновка тоже больше. Но выглядит Джалу чистенько, опрятно, светло.

Прохожих мало. Видно, без дела по солнцу ходить здесь не принято. Плюс сорок — и то в тени.

И я тоже старался идти тенистой стороной. Зашел в лавку. Продают здесь всякие нужные местным жителям товары, а на туристов нет, не рассчитано. Я достал из кармана батарейку, «крону», показал хозяину, мол, вот что мне нужно. Тот покачал головой с сожалением — нет у него, увы. Я спросил, а где бы найти, но тот опять покачал головой, не понимает. Хорошо, спросил на немецком — опять не понимает. А по-русски? И по-русски не понимает. Жаль. Хотя если бы я в Сосновке стал спрашивать продавщицу сельпо по-английски, по-немецки и по-арабски, она бы тоже не поняла. Да и нет в сельпо батареек «крона». Нет, они не большой дефицит, в Чернозёмске, в радиотоварах есть почти всегда, но вот в нашем сельпо отсутствует. Спроса нет. А батарейка «крона» товар прихотливый, свежую люблю, старую нет.

Лавка, что же ещё

Увидел длинную рубашку, в которой обыкновенно ходят здесь. Белая, хлопок. Достал долларовую банкноту, показал пальцем на рубаху, потом на доллар.

Двадцать — ответил хозяин лавки. Два раза растопырил пальцы обеих рук. Ага, ага. Пять — показал я. Пятнадцать — показал торговец. Пять, показал я. Торговец помотал головой, мол, не пойдет. Я развернулся и пошел прочь. Уже однажды торговался, опыт есть. Молнией торговец нагнал меня. Десять!

Семь — ответил я.

Сделка!

Ещё я купил куфию, красную шапочку-шашию, кожаные сандалии и местные штанишки. Гулять, так гулять.

Тоже поторговались, как без этого. Нужно же чем-то заняться. И хозяину лавки развлечение.

С обновками я вернулся в гостиницу. Кстати, названия у гостиницы нет, во всяком случае, я его, название, не знал. Нет, вывеска была, но с арабской вязью.

И так — десять недель?

Я опять выпил чашечку кофе. Чашечки здесь небольшие, на сто граммов. Чёрный кофе без сахара, но есть щербет, рахат-лукум и ещё с полдюжины сладостей. Я предпочел рахат-лукум. Чуть-чуть, граммов пять. Умеренность и аккуратность.

А потом пошёл к директору турнира.

Главный арбитр, просто арбитры на Турнире Мира немцы. Их пригласили организаторы, чтобы всё было как положено на шахматных турнирах. С главным судьей, господином Шмидтом, я даже оказался знаком — он судил Дортмунд. Но директором был господин Бадави, ливиец лет тридцати. В штатском.

К нему я и зашёл. Не на авось, нас просили по всем вопросам обращаться именно к господину Бадави.

Господин Бадави тоже пил кофе — и предложил мне. Я поблагодарил и отказался, мол, только что выпил чашечку.

Чему он обязан радостью лицезреть меня, спросил господин Бадави.

Я бы хотел учиться арабскому языку, ответил я. Не мог бы господин Бадави порекомендовать учителя?

Господин Бадави если и удивился, то виду не подал. Просто сказал, что вот так сразу ответить он не может, но через самое непродолжительное время я узнаю, получится ли это здесь. Джалу — небольшой город, объяснил он, а в небольшом городе учителя найти труднее, чем в большом.

И мы расстались.

Верно, будет звонить в Триполи. Такие вопросы требуют согласия высшего руководства. Ну, и у нас, думаю, захоти какой-нибудь иностранец вот так изучать русский язык, наши тоже позвонили бы Куда Нужно.

И я отправился примерять обновки.

Глупо? Не думаю. Если бы араб, оказавшись в Чернозёмске, решил сменить традиционную арабскую одежду на нашу — показалось ли бы это нам глупым? Нет, не показалось бы, наоборот. Особенно в крещенские морозы.

А здесь жара. Нужно доверять народу, он знает, что и как носить в плюс сорок в тени. Или сорок пять.

Глаза меня не подвели, одежду я выбрал по размеру. Только переоделся, как стук в дверь.

Думал, вестник от господина Бадави, ан нет. Спасский и Карпов!

Я открыл дверь. Спасский поначалу даже отшатнулся, видно, принял за араба. А Карпов нет. Не отшатнулся.

— Можно войти? — спросил он.

— Конечно, — я распахнул дверь, приглашая. — Боржом? Другого не держу.

— Боржом будет в самый раз, — согласился Анатолий, улыбаясь.

Расположение духа свидетельствовало о том, что у Бирна он выиграл. Да я и не сомневался.

Я достал из холодильника минералку, разлил по стаканам. Сообразили на троих.

— Ах, да, журнал, — я взял с полочки «Поиск», передал Спасскому.

— Непременно верну, — ответил десятый чемпион мира.

— Я перед отъездом виделся с твоими родителями. У них все в порядке. Более-менее.

— Отца уволили?

— Уволили, — сказал я. Отец Карпова работал на режимном заводе, и да, его уволили. На пенсию. Производство на заводе считалось вредным, и потому Евгению Степановичу пенсию начислили. В полном объеме.

— И как он?

— Бодр. От денег отказался, сказал, что на жизнь вполне хватает, — я предлагал их отцу Анатолия, говорил, что от сына, мы, мол, сочтемся, но он не взял.