Но через минуту я про говорливую девушку забыл напрочь. Новости были такие, что из головы могло вылететь не только это.

— А, товарищ командир, наконец-то, — обрадованно сказал Старинов, когда я вошел. — Вот, значит, Юлий Майор рассказывает нам много увлекательного. Думаю, и тебе интересно будет послушать.

— Так погоны капитанские, какой он, нафиг, майор? — удивился я.

— Майор, то фамилия, — ответил пленник. Худой как палка, с глазами навыкате.

Говорит по-русски, что примечательно. С чудным акцентом, Но так он же иностранец.

— Ну ладно, капитан Майор, — тут венгр тихонько вздохнул, видать шутка была ходовой и успела ему надоесть, — что хотите рассказать?

— Склад с продовольствием — интересует?

— Вообще — да, конечно, но все зависит от многих факторов: где расположен, какая охрана, что там есть. А то вдруг там три тонны зеленого горошка или черного перца? Что нам с таким добром делать?

— Хороший склад, — причмокнул Майор губами, немного подумав. Наверное, переводил для себя и вопрос, и ответ. — Но там нет перец и горошек. Есть мука, консерва, сахар, рис. Можно забирать.

— По накладной? — ехидно уточнил я. С какой радости я здесь слушаю этого… хрена с горы?

— Можно показать? — спросил он у Старинова и тот кивнул, мол, давай.

Венгр поднялся, снял мундир, аккуратно, гад, сложил его, и закатал оба рукава рубахи. Да уж, давненько я такого не видел. Хорошие рубцы, памятные.

— Где же ты, мил человек, такую красоту заработал? Наручники?

Он помолчал, наверное, слова такого не знает.

— Меня вешали за руки. Двадцать четыре часа. Я был без сознания, меня снимал, потом доктор разрешал и снова вешали.

— А потом? — полюбопытствовал я.

— Отпускали без доказательство. Но теперь служить только интендант.

Да уж, недоработали органы у них. Допросили, пусть и с пристрастием — и на свободу? Странные люди, однако.

— Так ты коммунист? — спрашиваю я его.

— Да. Я могу петь «Интернационал»? Я знаю русский текст! — он встал и довольно-таки красивым баритоном запел гимн.

Странная ситуация: пленный венгр поет наш гимн, а мы, конечно же, встаем. Анекдот, да и только.

— Ладно, песню ты знаешь, — говорит Илья Григорьевич. — А еще какие доказательства?

— Конечно, партийный билет не со мной, — спокойно отвечает Майор, — но вы можете спросить в Коминтерн, номер вот такой, — и он написал цифры на обрывке газеты.

Мы переглянулись со Стариновым. По радио запросим — дело плевое.

Ответ, как ни странно, пришел быстро, буквально через несколько часов. Есть такой в картотеке, срочно вербовать.

Пленный зашел спокойно, будто и не сомневался в том, что ему поверят. К нам двоим еще и Сабуров присоединился. Юлий остановился на пороге и посмотрел на нас.

— Спиной повернись, — скомандовал Александр Николаевич.

Венгр послушно встал к нам тылом. Сабуров подошел, глянул на его шею и кивнул нам. В принципе, всё и так было видно. Родимое пятно, указанное в качестве особой приметы, торчало из-под воротника.

— Всё сошлось, товарищ Майор, — сказал я. — Добро пожаловать.

История этого парня была, конечно, как сказка. Коммунистом он стал в начале тридцатых, когда учился в университете. И всё шло гладко. Потом его забрали в армию, связь с организацией он потерял и думал только о том, чтобы сдаться в плен нашим. Но до передовой он так и не доехал, а потом его внезапно арестовали. Что-то там где-то всплыло, но не совсем точное, вот его и взяла под белы руки служба безопасности. День так допрашивали, с легким мордобоем, потом подвесили. Спасло его только то, что сведения о нем были слишком расплывчатые, а воевать, как всегда, некому. Ну, и безопасность его пасла теперь почти в открытую. Так что он даже обрадовался, когда мы его в Локте прихватили.

— Ты чего не зашел? — спросил я Якова, который дожидался меня на улице, причем судя по тому, как он приплясывал, довольно давно.

— Не хотел мешать, — сказал он. — Разговор есть.

— Ну давай.

— Мне кажется, что боец Кириченко на немцев работает.

— Почему?

— Ну, во-первых, он что-то записывает, причем так, чтобы этого никто не видел. И не надо шутить, что он стихи пишет и стесняется.

Я закинул в рот снега, пожевал. Да… дела.

— Даже в мыслях не было. Хотя лучше лишний раз поэта прихватить, чем в гестапо оказаться. Но это ведь не всё?

— Нет. Он как увидел пленного, заметался сразу, потом пошел к Базанову, просил разрешения сходить к сестре, якобы она родить должна.

Кириченко, Кириченко… Я попытался вспомнить лицо бойца, но не смог. Ясно, что из новых, в рейде с нами не было.

— И? Что Иван Федорович?

— Сказал, завтра решит. Но всё дело в том, что у Кириченко нет никакой сестры, я спросил у других ребят.