— Какое тебе дело, если мне нет дела до одноклассников? Ты ведешь себя так, будто мое безразличие — это какое-то личное оскорбление.

— Для меня это не имеет ни малейшего значения. Мне все равно. — Я делаю глоток из бутылки больше, чем намеревалась, и чуть не задыхаюсь от отвратительного привкуса алкоголя. Все же проглотив чудовищно большой глоток, я даю себе секунду, чтобы взять себя в руки. Когда заканчиваю убеждать свои глаза не слезиться, смотрю направо, отвечая на его слишком пристальный взгляд. — Я просто не люблю грубых людей. Мне не нравятся люди, которые думают, что они лучше всех остальных. Вот как вы замешаны в этом, лорд Дэшил Ловетт Четвертый.

Парень ухмыляется в темноте, пряди волос падают на его лицо, скрывая красивые черты. Я поджимаю пальчики ног в туфлях. Черт возьми, этого не должно было случиться. Мне не следовало приближаться к нему, а потом таять при первых признаках улыбки. Нужно держаться от него подальше. Олдермен слетел бы с катушек, если бы мог видеть меня прямо сейчас. Если бы я просто не сбилась с курса и прошла мимо него в больнице, этот безумно привлекательный срыватель трусиков не догадался бы, что я вообще существую. И это было бы безопаснее. Гораздо безопаснее, чем сейчас.

— Но в этом-то и проблема, не так ли? — смеется он.

«Вот дерьмо. Я что, сказала это вслух? Нет. Ни за что. Я не настолько глупа».

— В чем именно? — шепчу я.

Он выпрямляется, расправляет плечи и откашливается.

— Лорд Дэшил Август Ричмонд Бельвью Ловетт Четвертый. Когда ты рождаешься с таким именем, все вокруг утверждают, что ты лучше, чем все остальные. Когда такой нарциссизм вбивается в тебя с самого раннего возраста, в конце концов, ты становишься таким, прелестная Кэрри Мендоса.

Я — человек-факел. Живое, дышащее, пылающее пламя.

Прелестная Кэрри Мендоса…

— Каким? — шепчу я.

Взгляд Дэшила останавливается на моих губах. Он может отвернуться в любую секунду. В любой миг.

— Самовлюбленным, — бормочет он. — Это один из моих многочисленных недостатков.

— Тогда… почему бы тебе просто не измениться? — Слова вырываются с придыханием, нервно.

Внутри я съеживаюсь от того, как жалко себя веду, только потому, что горячий парень изучает мои губы, словно представляет, как они будут ощущаться, прижавшись к его собственным. Серьезно. Трудно сохранять хладнокровие, когда на тебя пялится Дэшил Ловетт.

Дерзкая, расчетливая улыбка дергает вверх уголок его рта.

— Зачем? Что, если я нравлюсь себе таким, какой есть?

Это заявление, пропитанное высокомерием, приводит меня в чувство. Вау. Что за чертов придурок.

— Как ты можешь нравиться себе таким, какой есть?

— Это как раз отличительная черта всех нарциссов. Они любят себя больше, чем что-либо или кого-либо еще. Не хочу тебя расстраивать, но я великолепно вписываюсь в этот стереотип. Я — неэффективное, бесполезное разочарование. — Опять эта горечь. В его словах так много обиды, что у меня возникает ощущение, что парень переживает что-то, что не имеет ничего общего ни со мной, ни с моей критикой его поведения.

— Ты лучший почти по всем предметам. Полегче с самоуничижением, приятель. Почему ты пытаешься выставить себя таким придурком? — Я тянусь за водкой, забирая бутылку у него из рук как раз в тот момент, когда он собирается сделать очередной глоток.

Дэш издает удивленный лающий смех, но ослабляет хватку.

— Потому что у тебя такой взгляд, дорогая, — говорит он. — Взгляд типа: «Получу ли я титул, когда выйду за него замуж? Будет ли у наших милых маленьких детей акцент?» Поэтому сижу здесь и говорю тебе, что никогда ни на ком не женюсь. У меня никогда не будет детей, потому что я физически неспособен любить кого-то больше, чем люблю себя.

Я уже давно задаюсь этими вопросами. В моей голове, фантазируя о том дне, когда Дэш наконец заметит меня — день, похожий на сегодняшний — я задаю себе вопрос: сможет ли тот увидеть, как отчаянно он мне нравится, просто посмотрев мне в глаза. Я потратила несколько недель, отрабатывая перед зеркалом идеальное покерное лицо. На самом деле это были месяцы. И думала, что сумела добиться спокойствия, хладнокровия и собранности, но эта вера только что была раздавлена в ладонях Дэшила Ловетта. Парень увидел правду. Ненавижу, что это так очевидно.

— Ты свинья, знаешь это? Что дает тебе право делать предположения о людях, которых ты даже не знаешь. Можешь любить себя, но предполагать, что все остальные тоже влюблены в тебя? Это просто... вау!

С силой толкаю ему бутылку водки. Твердое дно впивается ему в ребра, но Дэш едва шевелится. Он выхватывает бутылку, швыряет ее в траву с другой стороны машины, затем рукой обхватывает мое запястье, а другой сжимает мою шею сзади.

Парень двигается быстро, сокращая то небольшое расстояние, которое есть между нами, подтягивая меня блиде, что наши лица оказываются в трех крошечных, незначительных, несущественных миллиметрах друг от друга. Его глаза горят, а горячее дыхание обдувает мое лицо, когда он рычит: