Он вошёл внутрь вместе с Сугерием. Вышли монахи-носильщики, минут десять спустя вышел аббат, а Людовик всё ещё оставался внутри. Я хотел было развернуть мерина и отправиться восвояси, чтобы не мозолить людям глаза, но в этот момент аббат узрел меня и жестом подозвал к себе. Я спешился, веля Аполлона в поводу.

— Доброго дня, Ваше Преподобие! — приветствовал я священника, делая вид, что целую протянутую руку.

— И тебе, сын мой, хотя для кого-то день не очень добрый. Что привело тебя сегодня сюда?

— Услышал, что скончалась фаворитка короля, и здесь её похоронят, вот и приехал посмотреть вместе с другими ротозеями, — сказал я почти чистую правду.

— Всего лишь за этим? — приподнял бровь Сугерий.

— А за чем ещё? Мне казалось, мы позавчера уже обо всём поговорили.

— И не хочешь мне ничего сказать насчёт Адель Ришар?

— Что вы хотели бы услышать? — напрягся я.

— Ну, например, что ты непричастен к смерти фаворитки.

У меня во рту моментально пересохло. Наверное, и на лице что-то отобразилось, так как Сугерий покачал головой и негромко произнёс:

— Я давно подозревал Адель Ришар в сношениях с Нечистым, но не имел достаточно доказательств, таких, чтобы король отрёкся от неё и предал ведьму церковному суду. В том, что она невеста Сатаны, я убедился только что: во время отпевания в церкви, когда я произнёс имя Спасителя, на какое-то мгновение её губы сжались, словно она была недовольна. Людовик, наверное, ничего не заметил. Да и я сначала подумал, может, мне просто показалось. А сейчас думаю, что нет, мои глаза меня не обманули. Меня успокаивает то, что на её могильной плите выбито распятие, а над входом в склеп — крест. Надеюсь, знаки Господа не позволят Адель восстать из мёртвых и отомстить тому, кто виновен в её смерти.

— Восстать из мёртвых? Отомстить? А почему вы думаете, что кто-то виновен в её смерти?

— А ты думаешь, что она умерла от неизвестной болезни? — прищурился аббат.

— Да нет, почему, я не могу ничего утверждать, я же не видел тела. А если она была отравлена, так это только может установить осмотр внутренних органов, да и то внешний их вид не всегда достаточно красноречив.

Едва не ляпнул по укоренившейся с ментовских пор привычке про гистологические исследования, но вовремя спохватился, поймав на себе удивлённый взгляд аббата, переходящий в подозрительность. Не нашёл ничего лучше, чем выдавить из себя:

— Мне иногда кажется, что моими устами вещает сам святой Януарий.

— Я так и понял, — с глубокомысленным видом покивал Сугерий. — Так что насчёт Адель, не твоих рук дело?

— Увы…

Я не стал уточнять, что значит моё «увы», которое можно было истолковать двояко, но и аббат не успел вытянуть из меня больше информации, так как из склепа в этот момент появился король. На Людовике буквально не было лица, глаза его подозрительно блестели. И я его понимал, поскольку потерять любимую женщину — это серьёзное испытание для любого мужчины.

Я ехал в Париж и задумчиво вертел в пальцах перстень, подаренный Адель. Интересно, если бы Людовик узнал о нашей связи, что бы он со мной сделал? И с Адель тоже, когда она была ещё в здравии? Если она и была пофигисткой, то я серьёзно рисковал, однако всё же отправился, если можно так выразиться, в логово зверя, оправдывая себя тем, что на меня возложена миссия избавить мир от душегубки. Кем возложена? Да бог его знает… Хотя, если ОН есть, то, возможно, и знает, но я думаю, это во мне говорила моя совесть.

В любом случае Адель мертва, и уже никому ничего не расскажет. Правда, остался, так сказать, персонал охотничьей резиденции, в частности начальник охраны Патрик Ламбер, но хотелось верить, что те, кто в курсе, не станут меня выдавать. Уж в крайнем случае пусть ищут некоего Шарля д’Артаньяна из Гаскони.

Следующим утром из Восточных ворот Парижа потянулась длинная процессия, во главе которой шествовали монахи, нёсшие на своих плечах здоровенный деревянный крест.

За ними ехали король Людовик VII и его законная супруга Алиенора Аквитанская, так же, как и в моей реальности, напросившаяся в поход. Путешествовал Людовик верхом на своём жеребце, но я не был уверен, что, когда дело дойдёт до битвы, Людовик не сменит лошадь. В бою жеребцы, насколько я знал, слишком непредсказуемы. Почует кобылицу — и плевать на команды седока, рванёт совокупляться. Так что жеребец годен больше для парадных выездов, когда жизни хозяина ничего не угрожает, а в реальном поединке боец предпочтёт мерина или кобылу. Алиенора же предпочла крытую повозку, отдалённо напоминавшую карету будущего, запряжённую четвёркой лошадей.