— Так и езжайте себе, не задерживайтесь.

Он поджал губы, высокомерно оглядывая наряд молодых господ.

— А вы так и не потрудились назвать своё имя, сударь, и не ответили на мой вопрос, за что собрались вешать этого бедолагу? — заметил я.

Толстяк подбоченился, выставил вперёд левую ногу в синем чулке, и с вызовом в голосе произнёс:

— Бастиан Фернье, старший егерь Его Сиятельства графа Гильома VII Молодого. А этого нечестивца мы вешаем за то, что он застрелил оленя в лесу нашего графа. С браконьерами у нас разговор короток: коль ловим — приговор пишем на месте и тут же от имени Его Сиятельства приводим в исполнение.

Читал я про такие дела. Вот же ведь, буржуины проклятые, из-за какого-то оленя готовы человека жизни лишить. Нет что бы подвергнуть хотя бы административному наказанию в виде штрафа или исправительных работ.

— А зачем ты, глупец, подстрелил графского оленя? — спросил я приговорённого ради проформы.

Тот поднял на меня печальный взгляд, в котором читалась обречённость, и снова опустил глаза долу.

— Так неурожай был в том году, зерна нет, семью кормить нечем, — пробормотал он. — А у меня пятеро… уже четверо детей, месяц назад младшенький умер с голоду. Да ещё жена на сносях. С одного оленя мы бы кормились неделю…

— Ну всё, хватит болтовни! Эй, Рене, всё готово? Спускайся уже.

Крестьянина поставили на чурбачок и накинули на шею петлю. Фернье снова подбоченился и начал размеренно зачитывать приговор:

— Жан Периньяк по прозвищу Гусь, крестьянин из деревни Эстен. Ты обвиняешься в незаконном умерщвлении оленя, принадлежащего его Сиятельству графу Гильому VII Молодому. За сей проступок Жан Периньяк по прозвищу Гусь, не имеющий возможности заплатить штраф, приговаривается к смертной казни через повешение.

— Постойте!

Егерь с неудовольствием пострел на меня.

— Что ещё?

— Вы сказали, что приговорённый не имеет возможности заплатить штраф?

— Конечно, откуда у него сотня денье?

— А если я за него внесу эти деньги — вы его отпустите?

Повисло молчание. Фернье и его подручные смотрели на меня как на умалишённого. Я покосился на Роланда — тот тоже раскрыл от удивления рот. А вот в глазах Периньяк загорелся огонёк слабой надежды.

— Симон, ты что, с ума сошёл? — услышал я шёпот Роланда.

Но, не обращая на него внимания, повторил:

— Господин Фернье, так вы согласны взять у меня сто денье в обмен на жизнь этого несчастного?

— Э-э-э… Хм…

Егерь откашляю и почему-то вопросительно посмотрел на своих солдат, словно спрашивая у них подсказки. Но те молчали, сами пребывая в лёгкой прострации, поэтому он выдавил из себя:

— По закону за виновного в браконьерстве любой может заплатить штраф. Если у вас есть лишние деньги, господин Симон де Лонэ, — с плохо скрываемой издёвкой назвал моё имя егерь, — то я согласен их принять.

И совсем не лишние, думал я, отсчитывая монетки на ладонь егерю, который по десятку ссыпал их в свой кошель. Когда мой мешочек опустел, я вопросительно посмотрел на Роланда, и тот, правильно истолковав мой взгляд, добавил три денье. Может я и совершил по меркам моих нынешних современников несусветную глупость, однако поступить по-другому я не мог. Вступать в драку и отбить браконьера — это не выход, последствия могли бы оказаться весьма серьёзными. Тем более что вряд ли бы обошлось без жертв, и одной из них мог оказаться я сам. Даже если бы мы с Роландом (который вряд ли бы вписался в эту авантюру) положили егеря и его подчинённых, спасённый крестьянин рано или поздно проболтался бы, и наказание настигло бы нас задним числом.

Получив своё, егерь громогласно объявил:

— Поскольку нашёлся добрый человек, уплативший за тебя штраф, ты, Жан Периньяк по прозвищу Гусь, можешь быть свободен. А арбалет мерзавца я конфискую, дабы неповадно больше было охотиться на собственность Его Сиятельства.

Оказывается, егерь держал в руках арбалет браконьера, с шеи которого уже сдёрнули петлю, развязали руки, и он тут же кинулся ко мне, бросившись передо мной на колени. Из тёмных глаз его текли слёзы.

— Шевалье, — лепетал он, цепляясь грязными пальцами за мою штанину, — вы спасли мою семью от голодной смерти! Без меня они бы все пропали. Храни вас Господь!

— Ну ладно, ладно, — смутился я. — Считай, что это было божье провиденье. Но впредь подобных глупостей не совершай.

— Симон, ты явно не в себе, — бормотал Роланд, когда мы продолжили наш путь. — Сто денье! И ладно бы на что-то дельное потратил! Так нет, заплатил за какого-то виллана[10], который завтра же смастерит лук и снова будет охотиться на собственность графа. А нам ещё жить в походе нужно на что-то, эдак мы, прежде чем доберёмся до Иерусалима, с голоду своих лошадей съедим. Нам придётся рассчитывать теперь только на моё серебро.