— Да вроде не жалуюсь.

— Отрадно слышать.

— Я по делу, кстати, звоню.

— А я уж было думал по дружбе, — замечаю язвительно.

— Ну одно другому не мешает. У тебя какие планы на будущее, Кучерявый?

Планы. На будущее.

— Еще не размышлял на эту тему. А что? Опять будешь пытаться вербовать в свою команду приверженцев Робин Гуда? — усмехаюсь, одним движением отодвигая занавеску. Хмуро осматриваю окрестности и прихожу в бешенство.

И где он??? Не вернулся?

— Ну как сказать…

— Как есть, так и говори, Паровозов. Терпеть не могу хождения вокруг да около. Ты же знаешь.

— Лады. Короче, мне позарез нужна твоя помощь.

— Позволь уточнить: надо что-то нарисовать или кого-то отпинать?

— Ни то, ни другое. У меня теперь есть клуб. Надо привести его в чувство.

— Клуб? — уточняю удивленно.

— Ага.

— Хрена се у тебя карьерный взлет… — присвистываю.

Так-то клуб в Москве стоит недешево.

— Кого умудрился так жестко нагнуть?

— Та… Мутная история, но при встрече поделюсь подробностями, — невесело усмехнувшись, обещает он. — В общем, я понятия не имею, что с ним делать. Не разбираюсь в трендах и все такое. Далек от всей этой вашей пафосной херни. Что с меня взять, я простой парень из Бобрино. Деревенщина.

— Ой да ладно. Деревенщина.

Не вяжется с ним это слово. Уж больно колоритный внешне персонаж.

— От меня-то ты чего хочешь, не пойму…

— Ну как. Ты человек глубоко творческий. Надо чтобы ты на него глянул. Сейчас он напоминает какой-то стремный дешевый притон. Мне не нравится.

— Найми дизайнера. Он тебе за бабос любой проект организует.

— Да ну их, этих дизайнеров. Приходила тут одна на днях. Такую ахинею мне нарисовала… Дом красных фонарей, ей богу.

— Паровоз, мож тебе полный реконстрашн произвести? Скажем, детский садик там открыть, — стебусь в открытую.

— Вот лучше б его, да, — заявляет на полном серьезе.

Смеюсь. И ведь реально не шутит.

— Адрес скинь, заеду.

— О, отлично, а когда? — слышно, что рад.

— Точно не в ближайшие несколько дней, Илья.

Реальность прибивает меня к полу тяжеленной бетонной плитой.

— Я не тороплю, че. Подожду, сколько надо. У тебя проблемы?

— В семье…

Горе? Трагедия?

Я даже формулировку подходящую подобрать не могу. Все они — пустое, ведь Савка так много для меня значит. Измерить мои чувства к нему просто не получится.

— Понял. Держись. И это, если что… Обращайся.

Молча сбрасываю вызов и долго еще стою, пялясь в окно на равнодушно падающий снег.

В больничном коридоре застаю изрядно помятого Беркутова. Глаза закрыты. Прислонившись головой к стене, подергивается и тревожно сопит во сне. Правда практически сразу просыпается, каким-то шестым чувством ощутив мое присутствие.

— Ян… — сонно трет лицо, а затем протягивает руку, чтобы поздороваться.

— Где мать?

— У врача. Давление подскочило.

— Какие новости? — присаживаюсь рядом, закладываю руки в карманы брюк и вытягиваю ноги вперед.

— В России, согласно законодательной базе, запрещено отключать детей от аппаратов. Твой отец выяснил.

Поворачиваюсь к нему, и мы какое-то время просто смотрим друг на друга.

— Значит, и дальше будут поддерживать жизнедеятельность? — в моем голосе звучит, мать ее, надежда.

— Ян, — тяжко вздыхает и отводит взгляд. — Савка не возвращается к нам. Его состояние ухудшается. Если констатируют смерть мозга, то…

— Засунь свое если знаешь куда? — злюсь неимоверно.

Кивает. Замолкает на пару минут.

— Случаем Чудика заинтересовался один профессор.

— Кто такой?

— Фамилию не помню, — поморщившись, чешет затылок. — Этот старикан убедил врачей в том, что нужно провести еще одну операцию. Экспериментальную.

— Ясно.

— Опять будут Савке вскрывать черепную коробку. Сколько можно уже над ним издеваться? — возмущается довольно громко.

— Молодые люди, потише! — недовольно бросает медсестра, проходящая мимо.

— Это лучше, чем ничего не предпринимать, — отвечаю я ему.