Но он чувствовал её сны. То, как она беспокойно ёрзала, как колотилось её сердце.

Изменится ли что-то, если он возьмёт то, что ему нужно? Она всё равно умрёт. Станет ли он причиной? Беспокойство никуда не денется, коснётся он её снова или нет.

Она вздохнула. Просто тихий шёпот, но он ударил прямо в пах, и Михаил подавил ответный стон. Если так пойдёт и дальше, он в жизни не переживёт эту ночь.

Он понятия не имел, как они выберутся из этого проклятого места. Понятия не имел, какую плату потребует Темнота.

Он может умереть завтра. Будучи солдатом, он жил с этой истиной всю свою жизнь. Это никогда не тревожило его, такова была его судьба. Да и сейчас это не беспокоило его.

Вот только… если завтра он умрёт, то получит её в последний раз.

Не её кровь. Её кровь никогда. Но он мог доставить ей удовольствие, раствориться в тугой сладости её тела. Он мог бы поиметь её. И если смерть придёт за ним в Темноте, он встретит её лицом к лицу, познав, по крайней мере, хоть какой-то уровень завершенности.

Она снова пошевелилась, и он подумал об её великолепном рте. Белох причинил ей боль, как мог только он, оставляя свою жертву в замешательстве и неуверенности. Она продолжала отрицать, что что-то не так, но он смотрел в её зелёные глаза и понимал. Если он возьмёт её, прикоснётся к ней, так как ему отчаянно нужно, причинит ли он ей боль? Или он немного облегчит тоску и разочарование, которые пронизывали её тело? Он закрыл глаза и увидел фантазию, которая играла в её дремлющем мозгу. Он. Опускается на неё.

Он никогда бы не подумал, что его член может стать ещё твёрже. Если бы он просто продолжал внимать её сонные фантазии, он мог бы пару раз себя удовлетворить по-быстрому. Но она всё ещё двигалась на тюфяке, её бёдра поднимались к невидимому рту, и он перестал сопротивляться. Он пересёк полуночно-тёмную комнату и посмотрел на Викторию сверху вниз.

Он ненавидел это платье. Гранатово-красное, с глубоким вырезом, это было платье шлюхи, послание от Белоха. Ничего удивительного в том, что Михаил хотел от него избавиться.

Он закрыл глаза, вдыхая её желание, и её фантазия явилась с захватывающей ясностью. Его длинные пальцы баюкали её бёдра, когда он пробовал её на вкус, пил из неё, заставлял её взрываться…

Крошечная дрожь сотрясла её тело, всего лишь лёгкая дразнящая кульминация, и это стало последней каплей. Она заслуживала большего, чем сонный приступ удовлетворения, когда он мог дать ей гораздо больше и облегчить эту боль внутри себя.

Ноги у неё были босые. Он нахмурился. По какой-то причине он этого не заметил ранее. Спотыкаться по туннелям и лесным тропинкам, должно быть, было чертовски больно. Она не жаловалась.

Вообще-то она никогда не жаловалась. Она требовала еды, когда нуждалась в ней, ответы, которые он не мог дать. Но никогда не говорила, что ей больно или что она устала. По правде говоря, она была храброй, сильной женщиной, которая была более чем достойна его. Такая женщина… чёрт, женщина, о которой он мечтал. И никогда, никогда не смог бы иметь.

Он не мог оставаться здесь, не прикоснувшись к ней. Воздух был прохладным и чистым, и он звал его. Бросив последний взгляд на её беспокойно спящую фигуру, он вышел в ночь.

ГЛАВА 21

Я ПРОСНУЛАСЬ В ТЕМНОТЕ. ОДНА В САРАЕ. Я ясно осознавала это, хотя ничего и не видела. Звёзды над головой погасли. Мне снилось, как он опускает руки на моё беспокойное, ноющее тело. Но вместо этого он ушёл. Я ненавидела этот мир бесконечной тьмы, тьмы без него. Ненавидел Его Святейшество, Архангела Михаила, ненавидела своё изголодавшееся по любви, предательское тело.

Даже рассвет в этом тёмном, мрачном мире был едва заметной переменой света. Всё началось медленно, тени в углу старого сарая превратились в груды сена, древнейший трактор, огромную пирамиду доильных банок. Неужели здесь действительно живут люди? Живут ли они нормальной жизнью, едят и пьют, работают и играют?

Михаил сказал мне, что они мертвы. Мёртвые ведь ничего такого не делают, правда?

Отсутствие цвета снова поразило меня, когда тусклый свет начал проникать через крышу и двери. В темноте я совсем забыла о чёрно-белом мире.

Я оглядела своё тело. Всё ещё в великолепном цвете, хотя я чувствовала себя тусклой и пустой.

Я не слышала, как он вошёл. Я подняла глаза и увидела, что он стоит неподвижно, глядя на меня из-под полуприкрытых век, и я не смогла прочитать выражение его лица.