– Ну, разумеется, я давно знаком с мистером Брауном. Не знал, что вы вернулись. Как вам понравилось в Нью-Йорке?

– Что нового в городе, Хамит? – спросил посол.

– В посольстве Венесуэлы попросил убежища еще один человек.

– Подозреваю, что скоро все хлынут ко мне, – сказал посол. – Да, на миру и смерть красна.

– Утром случилась ужасная история, ваше превосходительство. Власти запретили похороны доктора Филипо и украли гроб.

– До меня дошли слухи. Но я не поверил.

– Нет, это верно, – сказал я. – Я там был. Я видел своими глазами…

– Мсье Анри Филипо, – объявил слуга, и в наступившей тишине к нам подошел молодой человек, он слегка прихрамывал – очевидно, последствия детского паралича. Я его узнал. Это был племянник покойного министра; я с ним познакомился в более счастливые времена, когда небольшая группа писателей и художников собиралась у меня в «Трианоне». Помню, он читал свои стихи – изысканные, мелодичные, слегка упадочные, vieux jeu [55] , под Бодлера. Как далеки теперь от нас эти дни! Все, что от них осталось, – это ромовые пунши Жозефа.

– Вот вам первый беженец, ваше превосходительство, – сказал Хамит. – Я так и думал, что вы появитесь, мсье Филипо.

– О нет! – сказал молодой человек. – Что вы! Пока нет. Насколько я знаю, когда просишь политического убежища, ты должен прекратить политическую деятельность.

– А какой политической деятельностью вы хотите заняться? – спросил я.

– Расплавляю старое фамильное серебро.

– Не понимаю, – сказал посол. – Возьмите мою сигару, Анри. Настоящая «гавана».

– Моя дорогая и прекрасная тетя мечтает о серебряной пуле. Но одна пуля может не попасть в цель. Нужно много пуль. К тому же нам придется иметь дело не с одним дьяволом, а с тремя: с Папой-Доком, главой тонтон-макутов и с начальником дворцовой охраны.

– Хорошо, что на американские кредиты они покупали оружие, а не микрофоны, – сказал посол.

– А где вы были утром? – спросил я.

– Я только что вернулся из Кап-Аитьена и опоздал на похороны. Может, это и к лучшему. Меня задерживали на каждой заставе. Очевидно, принимали мой вездеход за первый танк армии вторжения.

– А как обстоят дела там?

– Да никак. Все кишит тонтон-макутами. Если судить по количеству темных очков, можно подумать, что ты в Голливуде.

В это время вошла Марта, и я рассердился, что она раньше поглядела на него, хотя и понимал, что благоразумнее, если она не будет обращать на меня внимания. Она и поздоровалась с ним, по-моему, чуть-чуть теплее, чем надо.

– Анри! – сказала она. – Я так рада, что вы пришли. Я за вас очень боялась. Побудьте у нас хоть несколько дней.

– Я не могу оставить тетю одну, Марта.

– Приведите и ее сюда. С ребенком.

– Пока еще не время.

– Смотрите, как бы потом не было поздно. – Она обернулась ко мне с приятной, ничего не означавшей улыбкой, которой обычно одаривала вторых секретарей, и сказала: – Мы совсем заштатное посольство, пока у нас нет своих беженцев, правда?

– Как здоровье вашего сына? – спросил я.

Мне хотелось, чтобы вопрос так же ничего не значил, как и ее улыбка.

– Боли немножко утихли. Он очень хочет вас видеть.

– Неужели? Зачем я ему?

– Он очень любит видеть наших друзей. А то ему кажется, что о нем забыли.

– Эх, если бы у нас были белые наемники, как у Чомбе! – сказал Анри Филипо. – Мы, гаитяне, уже лет сорок деремся только ножами и битыми бутылками. Нам необходимо иметь хоть несколько человек, обладающих опытом партизанской войны. Горы у нас не ниже, чем на Кубе.

– Но у вас нет лесов, где можно прятаться, – сказал я. – Ваши крестьяне их вырубили.

– И все же мы долго не сдавались американской морской пехоте. – Он добавил с горечью: – Я говорю «мы», хоть и принадлежу к другому поколению. Наше поколение научилось живописи – знаете, картины Бенуа покупают для Музея современной живописи (конечно, они стоят много дешевле европейских примитивов). Наших писателей издают в Париже, а теперь они и сами туда переселились.

– А как ваши стихи?

– Они были довольно звучные, правда? Но под их напев Доктор пришел к власти. Мы все отрицали, а в результате утвердился этот черный дьявол. Даже я за него голосовал. Знаете, а я ведь понятия не имею, как стрелять из ручного пулемета. Вы умеете из него стрелять?

– Ну, это дело простое. За пять минут научитесь.

– Научите меня.

– Сначала надо раздобыть пулемет.

– Научите меня по чертежам и пустым спичечным коробкам, а потом я, может, и раздобуду пулемет.

– Я знаю человека, который куда больше годится вам в учителя, чем я, но пока что он сидит в тюрьме. – Я рассказал ему о «майоре» Джонсе.

– Они его избили? – спросил он со злорадством.

– Вот это здорово! Белые не любят, когда их бьют.

– Он как будто отнесся к побоям очень спокойно. Мне показалось, что он к этому привык.