Магометом. Йемен край мой.

Я свой род веду от азров,

Полюбив, мы умираем".

ХРИСТОВЫ НЕВЕСТЫ

Из окон монастыря

В темноту ночей безлунных

Льется свет. Обитель полнят

Призраки монахинь юных.

Неприветливо-мрачна

Урсулинок вереница;

Из-под черных капюшонов

Молодые смотрят лица.

Пламя зыбкое свечей

Растеклось краснее крови;

Гулкий камень обрывает

Шепот их на полуслове.

Вот и храм. На самый верх

По крутым взойдя ступеням,

С хоров тесных имя божье

Призывают песнопеньем.

Но в словах молитвы той

Исступленный голос блуда:

В рай стучатся души грешниц,

Уповая лишь на чудо.

"Нареченные Христа,

Из тщеславия пустого

Кесарю мы отдавали

Достояние Христово.

Пусть иных влечет мундир

И гусар усы густые,

Нас пленили государя

Эполеты золотые.

И чело, что в оны дни

Знало лишь венок из терний,

Мы украсили рогами

Без стыда норой вечерней.

И оплакал Иисус

Нас и наши прегрешенья,

Молвив благостно и кротко:

"Ввек не знать вам утешенья!"

Ночью, выйдя из могил,

Мы стучим в господни двери,

К милосердию взывая,-

Miserere! Miserere!

Хорошо лежать в земле,

Но в святой Христовой вере

Отогреть смогли б мы душу, -

Miserere! Miserere!

Чашу горькую свою

Мы испили в полной мере,

В теплый рай впусти нас грешных,

Miserere! Miserere!

Гулко вторит им орган,

То медлительно, то быстро.

Служки призрачного руки

Шарят в поисках регистра.

ПФАЛЬЦГРАФИНЯ ЮТТА

Пфальцграфиня Ютта на легком челне

Ночью по Рейну плывет при луне.

Служанка гребет, госпожа говорит:

"Ты видишь семь трупов? Страшен их вид!

Семь трупов за нами

Плывут над волнами...

Плывут мертвецы так печально!

То рыцари были в расцвете лет.

Каждый принес мне любовный обет,

Нежно покоясь в объятьях моих.

Чтоб клятв не нарушили, всех семерых

Швырнула в волну я,

В пучину речную...

Плывут мертвецы так печально!"

Графиня смеется, служанка гребет.

Злой хохот несется над лоном вод.

А трупы, всплывая, по пояс видны,

Простерли к ней руки и клятвам верны,

Все смотрят с укором

Стеклянным взором...

Плывут мертвецы так печально!..

МАВРИТАНСКИЙ ЦАРЬ

От испанцев в Альпухару

Мавританский царь уходит.

Юный вождь, он, грустный, бледный,

Возглавляет отступленье.

С ним -- на рослых иноходцах,

На носилках золоченых

Весь гарем его. На мулах -

Чернокожие рабыни;

В свите -- сотня слуг надежных

На конях арабской крови.

Статны кони, но от горя

Хмуро всадники поникли.

Ни цимбал, ни барабанов,

Ни хвалебных песнопений,

Лишь бубенчики на мулах

В тишине надрывно плачут.

С вышины, откуда видно

Всю равнину вкруг.Дуэро,

Где в последний раз мелькают

За горой зубцы Гранады,

Там, о коня на землю спрыгнув,

Царь глядит на дальний город,

Что в лучах зари вечерней

Блещет, золотом, багряным.

Но, Аллах, - о стыд великий!

Где священный полумесяц?

Над Альгамброй оскверненной

Реют крест и флаг испанский.

Видит царь позор ислама

И вздыхает сокрушенно

И потоком бурным слезы

По его щекам струятся.

Но царица-мать на сына

Мрачно смотрит с иноходца,

И бранит его, и в сердце

Больно жалит горьким словом.

"Полно, Боабдид эль-Чико,

Словно женщина ты плачешь

Оттого, что в бранном деле

Вел себя не как мужчина".

Был тот злой укор услышан

Первой из наложниц царских,

И она, с носилок спрыгнув,

Кинулась ему на шею.

"Полно, Боабдил эль-Чико,

Мой любимый повелитель!

Верь, юдоль твоих страданий

Расцветет зеленым лавром.

О, не только триумфатор,