Окошко? В комнатках, где дворня спала, не было как таковых окон, разве что щели, чтобы впустить немного воздуха, но допустим.

— Как вошел, мне велел убраться. Я и ушла к себе, закрылась. Спать уже сызнова легла, а он опять стучит, мол, дверь за мной закрой.

Я кивнула, больше для того, чтобы дать понять: я ее внимательно слушаю.

— Закрыла?

— Закрыла, барышня. И спать пошла.

Предположим… Даже если она не врет: Егор зашел — Егор вышел. И сама Степанида вроде бы ни при чем, и мужа не обвиняет. Но был еще и пожар.

В темноте Степанида не могла уловить мою, несомненно, выразительную мимику. Я ее лица не видела тоже, но отдала бы… грошей пятьдесят, чтобы мне всучили свечу в руки. Где покорная жена, которую муж бьет, значит, любит? Где плаксивая несчастная баба? У нее даже голос не дрожал.

— Откуда знаешь, что он Татьяну убил?

Что она мне ответит? Что на его одежде были следы крови? Что он был взволнован, трясся, бледен, как будто она могла что-то там рассмотреть?

— А кто, матушка, кормилица, — вздохнула Степанида. — Кузьма спал, храпел. Да и он так топочет, сапогами гремит…

А была еще Анна, да и сама Степанида. Они женщины, но достаточно сильные, Татьяна не бык, а куда бить, крестьянки наверняка знают. Важно понять, где спряталась истина. Хотя бы — где мелькнул ее ускользающий хвост. Хвост чертовки по имени Степанида, еще одной оборотницы. Что могло заставить истеричную пугливую бабу так легко сдать мне собственного мужа? Оговор? Чьи-то далеко идущие планы? Чьими устами Степанида сейчас говорит? Как крестьяне, неграмотные, полудикие, плетут сети интриги так, что никаким придворным не снилось?

Гвозди бы делать из этих людей и бить молотком.

— Кузьма где был? — вспомнила я. — Что, спал подле комнатки, где Татьяна была?

Степанида на мгновение задумалась, но тут же замотала головой.

— Нет, барышня. Я еще посмотрела, мол, сейчас проснется, увидит, что я Егора впустила, и вытолкает его взашей. Не спал он уже возле той двери, храпел себе в дальних комнатах.

Насколько осознанно Степанида лжет или говорит чистую правду? Я допускала, что она все же не врет, по одной лишь причине: она явно не ожидала, что барышня устроит ей настоящий допрос и не удовлетворится эмоциями и криками.

— Слышала что? Звуки, стук, шум какой? — спросила я, решив использовать замешательство Степаниды по полной. Пока она отвечает не думая — можно считать, что это истина хоть в некой степени.

— Нет, барышня. Ничего не слыхала.

Анна заперла входную дверь на засов. Мог об этом знать Егор? Вполне, если у Анны это было привычкой; опять же, она охраняла припасы от посягательств. Плюс этой ночью не было Луки — лишний повод для предосторожности. Егор пришел, подергал дверь — закрыто, обошел дом, потребовал, чтобы жена его впустила. Что у него за дело было к Татьяне?

— Зачем Егор приходил к Татьяне?

— Да я не знала, что он к ней пришел, барышня, — и я первый раз уловила в ее голосе какую-то фальшь.

Но может быть, что… Я расцепила руки, которые так и держала за спиной, скрестила их теперь на груди и возвышалась над Степанидой как судия. Не впервой Егор на глазах у жены напропалую шастал налево? Авдотью я отослала, но, может, не на пустом месте она вцепилась в зятя? Авдотьи нет, на безрыбье сгодится и рак, но не такое уж тут и безрыбье. Полно красивых вольных баб, кровь с молоком, и что-то тут у Степаниды не сходилось — и у меня заодно. Какая, к чертовой бабушке, Татьяна?

— Что же, — с притворным сочувствием склонила голову я, взмолившись Преблагому, чтобы у Степаниды не сорвало от триггера крышу, — муж твой весьма до чужих баб охоч? При такой-то жене-красавице?

У людей, конечно, предпочтения разные, но должна быть веская причина, чтобы променять Степаниду на кого бы то ни было. Авдотья — ладно, вольные бабы — согласна. Но где-то же существует предел?

— Я порченая, — вздохнула Степанида. — Матушка мной от бремени в поле разрешилась. Батюшка чему мог, тому научил. Лекарничать могу, поискать что, а все одно, барышня, я Егору окаянная, черная. Прошлый год-то меня избил, дабы я такую же черную девку в подоле с поля не принесла. А после… не мне мужа судить, барышня Елизавета Григорьевна, мое дело бабье — угождать да кланяться.

И свидетельствовать против мужа, хмыкнула я. Стоять у двери мне надоело, но уж больно мизансцена была хороша и настраивала Степаниду на верный лад. Дернусь — испорчу все. Не хотелось бы.

Про Авдотью я упоминать не стала. То, что Егор избил жену до того, что у нее случился выкидыш, основание для мести. Долго же Степанида ждала, но месть обычно и подают холодной…

— А убил он ее зачем? — вырвалось у меня вслух — случайно, но Степанида внезапно ответила.

— Может, барышня, то из-за Моревны-ведьмы, — и я с трудом подавила возглас удивления. — Мне Егор велел всем сказать, что он со мной был, ежели кто спросит. А не был, ушел. — Степанида смотрела на меня — выражение лица ее было кислым. Возможно, о своих откровениях она уже тысячу раз пожалела, а может, понимала, что история ее шита наспех белыми нитками, дерни — рассыпется все, не соберешь. — Я за ним пошла, проследила. Думала, он к Авдошке пошел. А он сторожил окрест, пока Моревна круги выкладывала. Я еще глянула — Анна идет, только подумала, что крикнуть надо али как еще знак подать, как она отвернула, в сараи пошла.