На что Авдотья рассчитывала, уверяя меня и всех остальных в искренней заботе о сестре, убеждая в своем и ее испуге и ужасных страданиях? Зачем настаивала, чтобы я закрыла Степаниду в доме? Зачем умоляла отдать Егора в солдаты? Лишь для того, чтобы он оказался на какое-то время разлучен с женой и у Авдотьи появились бы призрачные, лотерейные шансы? Логика дуры, пишущей гвоздем на капоте машины «я тебя люблю»… Сколько злобы, ненависти, отчаяния и желания достичь своей цели.

— Егора любишь? — уточнила я очевидное. Кузьма хмыкнул, но с ножницами и не подумал расстаться. Авдотья сочла, что ее признания хватит, и промолчала, даже не кивнула. Может быть, зря, потому что сердечко барышни растопить по идее было несложно, но — та же барышня изменилась за несколько дней? — Я хотела отдать его в солдаты и от намерений своих не отказываюсь. Что он жену бьет, не секрет. Что его один Кузьма приструнить может, тоже не тайна. Зачем мне буйный работник? Только вот я спросила себя, почему Егор Степаниду бьет, м-м?

Авдотья смотрела на меня и не двигалась. Нечто такое: скажи слово неосторожно, и бросится, но рядом Кузьма. За спиной, с ножницами.

— Не ты ли слухи распускала, дрянь паршивая, что сестра твоя от барина понесла? И отчего у тебя синяки, уж не потому ли, что за дело Егор тебя, паршивку, лупил? Передо мной юлила, меня же оговорила! — Но я не могла не признать: для крестьянки все было исполнено мастерски. — Кузьма!

Авдотья взвизгнула, рванулась вперед, но Кузьма оказался проворнее и сильнее. Авдотья не успела даже подняться, как он схватил косу, намотал ее на руку и развел лезвия, ожидая моего приказа.

— Не губите! — верещала Авдотья. — Я же вам верой и правдой служила, барышня-кормилица, искуплю, замолю! Сердцу же не прикажешь! Вытравлю, вырву с корнем! Не губите только!

Елизавета Нелидова, юная наивная барышня, которую столько времени водили за нос. И Вероника Маркелова, опытная, зрелая женщина, которой хватило короткого времени, чтобы разобраться в происходящем, пусть ей никто ничего толком не говорил. Наблюдательность и анализ дают много больше, чем досужая трепотня. Авдотья рыдала чистосердечно, но все ее порывы усвистят через пару дней, когда опасность минует, и я смотрела на нее, не испытывая ни капли жалости.

— То-то, злыдня, — услышала я скрипучий голос Анны с порога. — Барышня, там отец-наместник приехали. Режьте лохмы ей под корень, да пусть отец Петр ее на покаяние и забирает, пока обратно не отрастет.

Авдотья, замолчавшая при появлении Анны — та ведь могла принести любую весть о состоянии Егора, — заглушила ее последние слова невыносимым визгом. Я, с трудом удержавшись, чтобы не зажмуриться и не заткнуть заболевшие уши, едва заметно кивнула Кузьме, и коса золотистой змеей скользнула на пол, а следом, воя как над покойником, упала Авдотья, подобрала под себя то, что несколько секунд назад было ее девичьей гордостью, и низко гудела, ревела в фальшивом своем раскаянии.

— Спасибо, Кузьма, — чуть улыбнулась я. — Побудь с ней, чтобы она чего не выкинула, а после я ее отцу Петру передам. — И я обернулась к Анне: — Что отец Петр, что там Егор?

— Жить будет, — обстоятельно и коротко сказала она. — Никитке бы моему…

— Лука, коли денег привез, пусть купит ему сластей и рубаху новую, — перебила я. — Пойдем.

Я вышла, морщась от монотонного воя Авдотьи. Я не очень понимала, что мне вступило в голову, почему именно косы, но, вероятно, это был такой же всплеск не принадлежащей мне памяти, как и там, в кругу ведьминых камней. Наказание Авдотье я, не отдавая себе отчет, назначила куда страшнее, чем порка, вот только я не знала почему.

— Лошадку, — торопясь за мной, не упустила своего Анна. Авдотья как-то резко затихла, я подозревала, что Кузьма отвесил ей затрещину. — Он все лошадку деревянную просил, барышня.

— Пусть будет ему лошадка. Заслужил. — Я зашла в закуток, где лежал Егор, и остолбенела.

Лука стоял посреди закутка на коленях, прижав ладонь к щеке и низко наклонив голову, а рядом с полатями застыл отец Петр, вытянув над Егором руки, и кисти его полыхали настоящим неярким пламенем, а браслеты светились расплавленным золотом.

Я услышала, как Анна бухнулась на колени, и сделала то же самое, не сводя с отца-наместника взгляд. Пламя все разгоралось, браслеты светились ярче, это был завораживающий, парализующий круг света — и неясной радости, толкающей в грудь изнутри. Круг с четкими контурами, все, что было за ним, терялось — и Анна, и Егор, и Лука, и собственные руки я теперь уже не видела, и в какой-то момент, когда глаза мои — я даже моргнуть боялась! — начало резать сухим песком, из низкого, прогнившего потолка вышло белое, ослепившее меня враз сияние, ударило прямо в грудь Егора, растеклось по его телу полупрозрачной спиралью и быстро затухло. Отец Петр опустил руки — пламя погасло само собой — и повернулся к совершенно потрясенной увиденным мне.

— Хвала Преблагому, — кивнул он спокойно, словно для него в обычае было творить подобное чудо, — мальчонку вашего наш плотник церковный на коне подхватил, да и я в седле держусь высшей милостью. Успели.

— Я Авдотью вам на покаяние отправлю, отец, — сообщила я сразу. На самом деле я просто не могла подобрать никакие другие слова и была рада тому, что ко мне вернулся дар речи. — А где Степанида?

— Отослал я ее, барышня, — вмешался Лука, тоже не увидевший в пламени отца-наместника ничего необычного. — Больно уж убита. Кровь у вас, барышня, — он указал на собственную губу, — Анна, чего стоишь?