Шрифт:
– А ты неплохо стреляешь, парень. С этого дня – работа в тире, не меньше двух часов. Но. Не это главное.
Отставила чашку подальше, накрыла его ладонь своей.
– А давай-ка подумаем вместе, Антек-малыш!
– Я никому не верю, парень, работа такая. И тебе не верю, уж извини. Представим – только представим! – что ты сказал правду. Давай сделаем следующий шаг. Ты не за поляков и не за русских. Ты – террорист, ты ехал в Варшаву. Зачем?
– А зачем нужен террорист в Варшаве, Мара? Это называется. «Центральный акт»! Кто-то из руководителей государства, армии – или иностранный гость не ниже министра. И еще. Меня тренировали в Рейхе, и был я там, кажется, не один раз.
– В Рейхе, значит? А как ты относишься к Гитлеру? Говори первое, что в голову приходит!
– Ему удалось очень многое. Всего за несколько лет Германия стала самой влиятельной страной в Европе, такое не под силу ни Сталину, ни бывшему Дуче, ни Рузвельту. Однако. Рейх только для немцев – как и Польша для одних поляков. Будет большая война, и Гитлера уничтожат. Но пока он может быть союзником. Против России, против Польши.
– Хватит, Антек-малыш. Вот ты сам все и рассказал.
Он лежал на кровати, глядя в пустой потолок, и думал обо всем сразу. Это оказалось неожиданно легко. Мир вырос, стены словно расступились, исчезли пол и потолок, уступив место бездонному звездному простору. Светила – и планеты возле них. На одной, маленькой, почти незаметной, он родился и вырос. Но есть и другие, там тоже живут люди – или почти люди. Они уже пришли сюда, на Землю, они сильнее и мудрее. А еще они чего-то желают, планируют – и действуют. Он, бывший гимназист, увидел немного, самый краешек, но и этого хватало. Невероятная мощь холодного чужого разума, для которого гибель миллионов – статистика.
И девушка по имени Мара. Она им служит. Или. Или совсем наоборот? Не все ли равно марсианам, кто победит – Россия или Польша? А вот Маре не все равно.
А если. Марсиане мистера Уэллса прилетели на Землю – и попали в плен вместе со своими треножниками. И теперь просто выполняют приказы?
Мысль вначале показалась дикой, совершенно невероятной, однако новый мир, ему открывшийся, был тоже невероятен. В бесконечности возможны любые, самые фантастические варианты.
Среди мириадов планет и звезд он сам, бывший гимназист, маленький небесный камешек. Законы гравитации неумолимы, его втянуло на орбиту – на чужую орбиту. Лети, камешек, лети! Но Космос далеко, за облаками, а зеленоглазой девушке нужен хороший стрелок именно здесь, на Земле. Никуда он не убежал, вокруг все то же – жизнь, смерть и война.
А еще – Мара. Если по-польски – призрак, кошмар, гибель. И по-русски так, и на его родном тоже.
Не уйти, не спрятаться. Войнушка-военка, что в тебе за сила? Тот, кого полюбишь, тот, кого полюбишь, – В хладной спит могиле.7
Американцы – они богатые и глупые, а еще ни слова не понимают по-французски. К тому же упрямые, втемяшится что-то в их американскую башку – пулей из «кольта» не вышибешь. С ними лучше не связываться, все равно на своем настоят.
Богатый глупый американец, ни слова не понимающий по-французски, решил повидать Ниццу.
– Oh, Nice, о-oh!
Не хватало лишь полудюжины тяжелых чемоданов, которые каждый уважающий себя богатый и глупый американец обязательно возит с собой. Не сложилось, чемодан всего один, и тот маленький, остальные, вероятно, в багажном вагоне. Все прочее же вполне соответствует – крупная купюра, утонувшая в ладони проводника вагона первого класса, надменный вид, указующий перст, воздетый к небу.
– Oh, Nice, о-oh!
Маленький седой старичок, аккуратно одетый, при галстуке-бабочке, поначалу даже испугался. Сосед по купе громогласно приветствовал его не слишком понятным: «Hello-о-о old chap!», затем из чемодана на столик спикировала бутылка (естественно) виски. При этом сосед улыбался совершенно людоедским образом, а на все попытки заговор ить с ним на приличном английском, отвечал одним и тем же:
– Oh, Nice, о-oh!
Виски американец пить все же не стал. Заказав у проводника кофе («Coffee! Did you get it?»), он им и удовлетворился, после чего повернулся к окну, за которым мелькали парижские пригороды, и принялся негромко, но с чувством напевать нечто печальное, но истинно американское:
Он был одиноким ковбоем, Отважным, надежным, простым, И храброе, верное сердце Он отдал глазам голубым. Была уж назначена свадьба, Остались недолгие дни, Но кошка меж них пробежала, Внезапно расстались они. [32]Когда дело дошло до могильного холмика, к которому друзья подвели безутешного ковбоя, американец смахнул рукавом набежавшую слезу.
Глаза голубые закрылись, Проститься была не судьба, О Джеке она помолилась, Его перед смертью звала.32
Вольный перевод К. Пасишниченко и автора.