Шрифт:
В бар при «Одинокой Звезде» я заходить не собирался, но шум, оттуда доносившийся, невольно заставил остановиться. Уж слишком громко там орали.
Нет, не орали – пели!
Солдат вернуть мечтает любовь минувших дней Ждет Роза из Техаса, что он вернется к ней Той Желтой нежной Розы солдату не забыть Вернется он к любимой, чтоб вместе с нею бытьСтолы сдвинуты, дым коромыслом, а посреди толпы разгоряченных парней – сержант Тед Ковальски собственной шкафообразной персоной. Все поют, он дирижирует. Песня, кстати правильная, техасская. Как раз для «Этуаль Солитэр».
Прекрасен цвет любимой, глаза ее горят, Сверкают как бриллианты, и помнит их солдат. Поете вы, ребята, про «Самый лучший Май», Но родина той Розы – Техас, любимый край.Кажется, уже празднуют. Интересно, что именно? В газетах пишут разное, но очевидно одно: наступление русских на Варшаву сорвано. А на юге поляки сами перешли в наступление, и не одни, а вместе с венграми.
Я мысленно вырвал из Конспекта пару страниц. Пока это еще не критично. Пока…
Теперь и я обзавелся папкой, но не картонной, а кожаной, с медными застежками. Ее содержимое мне предстояло изучить до завтра. И начать следовало с параболоида, который, если верить школьным учителям, не более чем геометрическая абстракция, незамкнутая поверхность второго порядка.
Течет там Рио-Гранде, и звезды так близки, И тихой летней ночью грустишь о друге ты. Солдат Техас покинул свободу отстоять, Но знает, что солдата там Роза будет ждать. [21]21
Перевод Дэна Дорфмана.
10
– Плохи их дела, совсем плохи, – учитель, сосед по камере, улыбался сквозь кровавую корку на лице. – Под Варшавой наши-то дали им жару! Второе Чудо на Висле! Я не очень верующий, панове, но Иисус любит Польшу!..
Географа приволокли с допроса и кулем бросили прямо на цементный пол. Бывший гимназист заметил, как темным огнем вспыхнули глаза, казалось бы, равнодушного ко всему шведа. Вдвоем они уложили соседа на нары, Стурсон-Сторлсон достал носовой платок, смочил водой. Кровь отмывалась плохо.
– Сейчас их комиссары виновных ищут.
Сосед попытался привстать, но тщетно. Застонал, опустил голову на крашеные доски. Но все равно улыбнулся сквозь кровь.
– Им обязательно надо кого-нибудь найти, расстрелять и отчитаться перед начальством. Каннибалы – и обычаи у них каннибальские. До подполья не дотянутся, руки коротки, так они придумали тюремный заговор. Точно как при Французской революции, в Париже! Мы с вами, панове, готовим восстание. Я – руководитель, вы, пан Стурсон, связной фашистской разведки, а вы, пан Земоловский, боевик, присланный «Двуйкой» как раз ради такого случая. Вам, панове, ничего советовать не могу, но я все подписал. По крайней мере, бить больше не будут.
Доброволец Земоловский учителю сочувствовал, но почему-то не верил. Слишком уж тот был словоохотлив. Мертвая трясина Памяти колыхнулась, и он увидел тюремные стены, но другие, хоть и похожие. Он сидит на нарах, рядом сосед. Еле различимый шепот: «Им все известно, лучше признаться, иначе отправят в лагерь, в Березу, оттуда не возвращаются». А он молчит, хотя знает, что Береза Картузская – верная смерть.
Не признался. Через два дня его отпустили. Тогда он и понял, что лучшая тактика – молчание.
Бывший гимназист шагнул в узкий проход между нар. За немытыми стеклами зарешеченного окна плавало что-то серое, непонятное, словно небо затянули пыльной парусиной. В лицо ударил холодный ветер, принеся обрывки старого военного марша. Очередная колонна убитых, правых и неправых, уходит в Никуда, в вечность и покой, а он все еще здесь.
– Подожди еще немного, Никодим, – донеслось с Последнего поля. – Подожди!
Он шевельнул губами, неслышно и неразличимо.
– Жду.
Глава 4. Дунайские волны
1
«Малиновый» пил чай с лимоном. Стакан в тяжелом серебряном подстаканнике, сахар – вприкуску. Глоток, и крепкие желтоватые зубы с треском разгрызали очередной кусок. Время от времени следователь доставал аккуратно выглаженный платок и вытирал пот со лба.