Он почти не размыкал губ, почти нежно. Так, как никогда не делал.

Пробовал на вкус, посасывал, покусывал и впитывал. Впитывал. Выжигал в памяти. Запоминал их. Мягкие, податливые.

Тонкие пальцы скользнули по шее наверх, зарываясь в его волосы. Так, будто это самое большое желание в жизни. Он тоже зарылся в шелковистую карамель, притягивая ближе.

Горячая кожа ее спины выжгла клеймо на ладони. Фоукс дрожала от каждого движения по коже. Словно она вся — оголенный нерв.

Раздвинул губы, не встретив сопротивления. Проникая во влажный рот, углубляя поцелуй. Полувсхлип-полустон прошел вибрацией по языку через все тело.

Как это запомнить, впитать, не потерять? Оставить с собой навсегда. Звук, вкус, сладкий аромат гребаного баунти.

Она потянулась ближе, утыкаясь в собственную преграду — рукой по-прежнему держала халат на груди, и расставаться с ним была не готова. То ли в попытке отстранить, то ли наоборот притянуть, сжала его волосы.

Не хватает второй руки. Она готова была захныкать, настолько хотелось трогать его всего и сразу. Полностью. Целиком.

Они оторвались друг от друга, опаляя лица горячим сбитым дыханием. Стояли, прижимаясь лбами. Феликса провела носом вдоль его, наслаждаясь такой просто лаской.

"Давай, запоминай, Фоукс. Впитывай. Потому что это никогда не повторится".

Никогда. Я-хочу-тебя. Не повторится.

Пальцы заскользили вверх по позвонкам, чувствуя ее дрожь.

Податливая. Открытая. Чувственная. Горячая.

Отброс.

Он сцепил зубы, оттягивая неизбежное. Сказать, что должен.

Она снова потянулась за поцелуем.

"Блять, Фоукс. Остановись".

Ломая себя, скользнул губами по щеке к уху.

— Теперь попробуй найти того, с кем почувствуешь что-то хотя бы отдаленно похожее. У тебя ведь все по любви.

Шепот царапал, раздирал, уничтожал.

Его. Ее.

Открытые перед ним янтарные глаза опустили железный занавес. Вмиг стали холодными и отчужденными.

Распухшие, покусанные губы как изображение на память.

Помада размазалась по щекам, подбородку, и он знал, что сам сейчас выглядит так же.

Подрагивающая рука указала на дверь ванной.

— Убирайся!

Отчаянный шепот громче крика.

Усилием натянул на губы ухмылку и вышел. Внешне спокойный. С адовым котлом внутри. И демоны ревут, желая разорвать хозяина в клочья.

Эпизод 21. Объяснить невозможно

Ее стон во рту. Он чувствовал его. Слышал до сих пор. Кажется миллион раз за минуту.

Перекатывал на языке ее вкус. Сладкий, с оттенком пунша и вишни.

"Не надо было ее целовать, кретин. Такая хуевая ошибка. Вся Фоукс гребаная ошибка".

Дейвил стоял посреди комнаты, слушая, как побежала вода в душе.

Представил, как Фоукс подставляет лицо струям, приоткрывает рот. Вода очерчивает губы, пересекает, немного попадает на язык. Она жмурится, проводит руками по волосам. Они тяжелеют, меняют цвет, становясь темнее. Длинные тонкие пальцы скользят на плечи, по ключицам вниз, вслед за водой. Касаются небольшой груди, которую он хорошо запомнил под кружевом белья. И мог увидеть сегодня без него.

Тряхнул головой, зарываясь пятерней в волосы.

Гребаная Фоукс! Свали из головы. Исчезни.

Отброс.

"Блять, пиздец смешно. Член колом из-за отброса".

Болезненная пульсация нихера не отрезвляет.

Он мог зайти в ванну и трахнуть ее. Разрядиться. И выбросить из головы. Она хочет его, он знает. Но не опустится до отброса.

Он все сделал правильно. Оттолкнул, разозлил.

Тогда почему рык рвется из грудной клетки?

Зарычал на себя, стягивая волосы на затылке.

"Приди в себя, Дейвил! Ты никогда не станешь подбирать за обсосками".

Шлюха Фоукс — не тот уровень.

Ладонь врезалась в столешницу. Едва заметное жжение в месте удара должно было отвлечь, но физическая боль давно стала чем-то незначительным. Внутри он не чувствовал ее уже… хер знает сколько. Кажется, целую вечность.

Под пальцами нащупал листок. Идея как отвлечься загорелась фонарем в густой темноте.

Прихватив с собой формулу, выбрался на смотровую площадку башни старост. Сквозь длинные узкие проемы прорывался ветер. Недостаточный, чтобы сбить с ног. Просто ощутимый. Отсюда звезды немного, самую малость, ближе.