– Странно, – сказал Моццикони, – когда другие открывают зонтик, сразу же начинается дождь.

Он продолжал расхаживать по берегу с раскрытым зонтом, ожидая, когда же упадут первые капли. Но ни одной капли так и не упало.

– Может, я не такой, как все остальные? А может, зонт у меня неисправен?

На крутом спуске Моццикони споткнулся и подвернул ногу. Ему было очень больно, и потому он решил не записывать своих мыслей о зонте на клочке бумаги и не класть его в бутылку.

Утром Моццикони проснулся от сильной головной боли. Его бросало то в жар, то и холод.

– Температура, видно, скачет, как конь.

Но откуда на откосе взяться коню? А жаль! Был бы у него конь, он бы его сразу продал и купил лекарства. И еще всякой еды. Только разве у бродяги бывает свой конь? А вот лихорадка есть. Лоб горячий – дотронуться больно, глаза болят и слезятся, ноги дрожат.

«У меня градусов сорок, не меньше! – подумал Моццикони. – До чего же плохо одному, на голом откосе, когда тебя треплет лихорадка!» Моццикони вспомнил о доме на «Счастливом акведуке». Настоящем доме со стенами, окном, дверью и крышей над головой – надежной защитой от дождя.

– Но сейчас нет дождя, – постарался приободрить сам себя Моццикони.

Наоборот, день был на редкость ясный, знойный. Воды Тибра дымились от жары. Газеты писали: «Сорок градусов в тени». А на солнце? Моццикони испугался.

– У меня самого температура сорок градусов. Сорок градусов в тени и сорок градусов лихорадка, вместе – восемьдесят. А если я окажусь на солнце, то и все сто. Да я тогда сварюсь, как курица в кипятке!

Нет, Моццикони не хотел свариться, как курица или индюк в кипятке. Он не заслужил столь печальной участи. Он решил заняться вычитанием. Вычел из ста сорок градусов в тени, потом еще сорок градусов. И сразу почувствовал себя лучше.

Моццикони уже не раз решал не отправлять свои послания в пустых бутылках. Потому что он, словно на экране кино, видел, что с ними потом происходит. Вот какая картина ему представлялась.

Частенько бутылки вылавливала какая-нибудь побирушка, которая и читать-то не умела. Но чаще всего бутылку вытаскивал толстенный мужчина и начинал ее разглядывать на свету: какое в ней вино – красное или белое. И, хотя он убеждался, что вина там нет, откупоривал бутылку. Вытаскивал клочок бумаги и, повертев его в руках, воровато оглядывался. Поблизости никого не было – он рвал листок на мелкие клочки и бросал их в воду.

Моццикони этого наглеца, который рвал его послание, готов был отлупить. Но стоило ему размахнуться и нанести удар, как тот растворялся в воздухе. Увы, всякий раз, когда Моццикони принимался кого-нибудь лупить, он молотил кулаками по воздуху. Верно, все так боялись его мощных ударов, что тут же исчезали.

Моццикони сидел на берегу и смотрел, как Тибр несет вдаль свои воды. Вдруг в голове у него загудело. Да так сильно, будто туда залетел рой пчел. Моццикони понял – его посетила необычайная, превосходная идея.

– Летит, летит!

И она прилетела сверху, с набережной. Но не идея, а пустая консервная банка. Просвистела над головой и упала совсем рядом. Тот, кто кинул банку, понятно, целился в голову, но промахнулся. Что для римлянина голова какого-то бродяги, у которого нет ни машины, ни телевизора! Да она гроша ломаного не стоит. Моццикони не раз встречал этих богатых наглых римлян с маленькими злыми глазками на лоснящемся от жира лице.

Моццикони даже не взглянул вверх – такой радости он этому негодяю не доставит. Наклонился и поднял консервную банку.

Для бродяги консервная банка – настоящий клад. Она вполне заменяет кастрюлю. А если в ней проделать гвоздем дырочки, она станет и цедилкой и теркой сразу. Корки сыра на ней натирать – одно удовольствие. После дождя на перевернутой консервной банке можно посидеть и отдохнуть ничуть не хуже, чем на табурете. Наконец, в консервной банке можно хранить еду – была бы только еда – и уберечь ее от мышей. Для этого достаточно положить сверху камень побольше. Зимой, когда дрожишь от холода, в банке можно развести маленький костер. А еще упавшая к ногам консервная банка может навести на гениальное открытие.