— Алмазы — это не огранённые бриллианты. Их в кольца не вставляют, — говорю почти машинально. Наверное, тупо нравится слышать, как она снова ноет и психует.

— Хватит умничать! Ты должна меня спасти, потому что по твоей вине я во все это вляпалась!

— Прости меня великодушно, Лен, не ведала, что творила.

— Какая же ты… конченая! — шипит она.

— Лучше быть конченой, чем дурой, — не могу удержаться от язвительности. — Ты же в курсе, что по договору с «ОлМакс» тебя могут засудить за такие вещи?

— Только если ты кому-то… — Она использует крайне нецензурную версию слова «расскажешь». Морщусь, потому что есть люди, кому даже великим и могучим крепким словом удается выражаться прямо-таки красиво, а у Ленки получается, как у девки с Кольцевой, которой заплатили использованным презервативом. — Надо встретиться, решить, чё делать.

Наверное, раньше я бы офигела от такой наглости: ее послушать, так это я виновата в том, что она стала шпионкой, слила инфу, влетела и теперь именно я должна порвать известное место, чтобы ее вытащить.

Я — главная злодейка и причина несчастий ее жизни.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — В восемь, в нашем кафе. Только не опаздывай.

Ленка быстро соглашается. Видимо, уже предчувствует легкую победу над доверчивой дурой мной.

Я долго верчу телефон в руках, потом по памяти набираю цифры номера.

Хотела бы забыть — а не могу. Толку, что удалила, если он отпечатался у меня в подсознании. Я свой-то телефон не помню, а этот могу повторить без заминки, даже если меня разбудить посреди ночи.

— Я боялся, что ты уже никогда не позвонишь, — слышу на том конце связи знакомый голос.

Сердце предательски обрывается.

«Спокойно Маша, помни о самоконтроле, помни о предателях».

— Хочу встретиться с тобой в восемь в том кафе, помнишь? Где ты меня нашел.

— Я приеду туда хоть сейчас и буду ждать, — быстро отвечает он, и скрип кожаной куртки на заднем фоне бередит мои еле-еле покрытые коркой толком не зажившие дыры от пули в сердце. — Маш, ты сейчас реальная?

— Ага, — сдавленным горлом отвечаю я и быстро, не прощаясь, заканчиваю разговор.

Руки на колени, до боли царапаю кожу через брюки, но это все равно не помогает — задыхаюсь от горечи.

Почему с Ленкой все так просто, но так невыносимо сложно с ним?!

Почему он просто не может вести себя так же, как она? Почему не кричит, не вопит? Почему, хоть его жизнь уже рухнула ниже дна, голос моего Призрака звучит так… словно значение имеет только этот звонок от меня?

Снова, как в то утро, когда я узнала о предательстве Призрака, я сначала рыдаю в дамском туалете, зажимая рот кулаком, а потом, когда слез не остаётся совсем, долго умываюсь и тру лицо, чтобы разбавить красноту под глазами.

Потом без заминки отрабатываю полный день — моя начальница довольна, у меня снова ни единой помарки, все идеально.

Хвалит, что я молодец и что она начинает переживать за свое место.

Я улыбаюсь и мысленно отвечаю, что бояться ей нечего, потому что я займу чуть более «вкусное» место.

Карьеристка во мне высоко задирает нос, и на всякий случай стучит молотком по голосу совести, который пытался сказать, что я буду генеральным совсем не из-за своих вдающихся талантов.

Потом еду к Гарику — он сам снова до поздней ночи, даже не очень в курсе, с кем и где.

Принимаю душ, одеваю красивое платье, «косуху», тяжелые ботинки.

Я иду полюбоваться на творение рук своих, а заодно бросить пауков в одну банку и смотреть, как они будут жрать друг друга. Ради такого случая стоит одеться стервочкой как из песен Мари Краймбрери.

И куда же без моего любимого «дьявольского» красного на губах

Я приезжаю нарочно пораньше, чтобы не пропустить появление главных герой финальной сцены этого спектакля. Было бы грустно позволить им встретиться раньше и все испортить.

Заказываю крепкий кофе.

Успеваю вделать пару обжигающих горечью глотков, прежде чем слышу знакомый скрип кожи сзади.

Ладони на плечах.

Грубое касание щетины к воспаленной коже моей щеки.

— Ванилька…

Я отвожу плечи и голову, смотрю на него снизу-вверх и все неудачи очень явно проступают на лице моего Призрака: темные круги под глазами, впалые щеки, потрескавшиеся губы.

Он так сильно похудел и осунулся, что спасительница Аленушка во мне требует немедленно все ему простить, схватить за руку и утащить на необитаемый остров.