— Таким как ты?

— Ну, да. Мобильным универсальным скаутским автономным транспортам. Это так в документации говориться, если переводить дословно.

— МУСАТ, — произнес я.

— Что? — в мальчишеском голосе слышалось недоумение.

— Я буду звать тебя Муся, — ответил я, — и голос тебе придется поменять на девчоночий.

— Ну ладно, — ответила Муся, послушно сменив голос, — хотя почти все наблюдатели выбирают голоса мужского пола. Из тех, кто вообще активирует голосовой интерфейс.

— Ты много знаешь про других наблюдателей, — вздохнул я, перевернувшись на бок, — надо попросить тебя рассказать подробнее…

— Только общие данные. Нам дают их в обезличенном виде. Я довольно долго ждала назначение, так что времени было более, чем достаточно.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как наливаются неподъемной тяжестью веки, — выключи свет, пожалуйста. Завтра еще поговорим.

Я проснулся от яркого света и долго глядел в потолок, пытаясь понять, где нахожусь. Куда делась моя комната? Мой стол? События вчерашнего дня путались с тревожным сном, сбивая с толку.

Судорожно вздохнув, я сел на кровати.

Обычно мы с мамой пересекались по утрам. Иногда я специально вставал пораньше, чтобы приготовить ей кофе в турке. Она благодарила меня, и уходила на работу или по своим делам.

И вот я осознал — что больше этих утренних чашек кофе не будет.

Ужаснулся своему вчерашнему решению.

Ей ведь, наверно, уже сообщили о случившемся…

Какого фига я поперся в горы? Можно было хотя бы… тут я запнулся. Хотя бы что? Явиться к ней в таком виде и сказать, что я никуда не делся? Это было бы не только глупо, но и жестоко.

Интересно, она плакала вчера? Почему-то мне вдруг стало важно это узнать. И надо проследить, чтобы Лена все выполнила! Тогда у мамы будут хорошие деньги, чтобы начать жизнь заново. Она ведь правда об этом мечтала. Говорила об этом не часто — но прорывалось иногда, искренне так…

Мне бы хотелось, чтобы она не сильно из-за меня переживала. Было бы здорово увидеть, что у нее все в порядке. Почему-то я был уверен, что так и будет. Мама начнет новую жизнь. Все у нее будет хорошо.

Но на сердце почему-то было как-то… странно. Будто давило что-то. Неприятное чувство.

Я почистил зубы (все необходимое в санузле, конечно же, было), умылся, надел термобелье и перебрался за руль.

Мы стояли на узком карнизе, среди исполинских заснеженных вершин. Солнце подсвечивало ледники нежно-розовым; это было невероятно красиво. В другое время я бы застыл на какое-то время, просто любуясь волшебным моментом. Но сейчас это буйство прекрасного не вызывало у меня ничего, кроме раздражения.

— Муся… — позвал я, удивляясь, каким сухим и скрипучим стал мой голос, — полетели домой.

Девчоночий голос грустно вздохнул. Потом сказал:

— Тоша, я теперь твой дом…

— Тоша? — рассердился я, — какого фига?

— Извини, я думала, тебе приятно будет.

— Меня даже родная мать так не называет! Не называла…

— А как она тебя называет? — спросила Муся; я про себя отметил это обращение в настоящем времени. И впервые проникся к этому автомату симпатией.

— Ну… по-разному. Но чаще всего Антон.

— То есть, как все остальные? Ну ладно. Могу просто Антоном звать, если…

— Хотя стоп, — перебил я, — можешь называть меня Тошей. И даже Тохой. Если вдруг захочешь. Я не против.

— Ладно Тош, — сказала Муся.

— Но давай все-таки полетим к моему… бывшему дому? Ладно?

— Я не знаю, где он находится. Нам такой информации не дают.

Я вздохнул и назвал адрес. После этого машина взлетела, оставляя внизу сказочные вершины.

Когда мы оказались возле дома, я долго не решался заглянуть в окна своей квартиры. Просто сидел возле подъезда в машине, которая снова выглядела как обычное престижное авто. Благо нашлось свободное место на парковке.

Я долго не мог разобраться в своих эмоциях. Почему я не хотел посмотреть, что происходит? Как мама держится? Неужели я боялся? А, если так, то чего именно? Маминых слез? Или полного равнодушия?

Если быть совсем честным — мне не хотелось видеть ни того, ни другого. Но разве могла быть какая-то середина, которая меня бы устроила? Не знаю. Но это странное состояние мне совершенно не нравилось. Едва ли это был настоящий страх все-таки. Скорее, дискомфорт. Как от камешка в туфле.

Сжав челюсти, я заставил себя сказать: