Архипов пытался рассмотреть в темноте черты лица говорившего, чтобы понять, что заставляет его выкрикивать бессвязные фразы с таким отчаянием и вместе с тем как будто насмешливо.

— Я не чувствую себя своим ни в лагере, ни здесь, — проговорил он.

— Ничего у вас не выйдет, — продолжал Якушкин, пропустив мимо ушей его слова. — Не вышло у Дугина, не выйдет и у вас. А что вышло у Дугина, вы, конечно, уже знаете. Ну да, да, — с раздражением поправил он самого себя, — откуда вам знать, вы, разумеется, не в курсе…

И он пустился рассказывать о приведших к кровавой развязке переговорах, сама идея которых — идея великая, справедливая, вселяющая веру и оптимизм! — теперь навеки погребена под обломками надежд. Журналист уже словно дышал строками своей будущей статьи, вдохновенного и кошмарного очерка о событиях в Смирновске. Архипов слушал его не перебивая. Сказал, едко усмехнувшись, Якушкин в завершение:

— Так получится у вас броненосец «Потемкин», непобежденная часть революции, а? Ради чего все вы суетитесь и умираете под пулями?

— Я прошу только об одном — помочь моему другу, — твердо произнес Архипов.

— Просите, просите… Все вы чего-то добиваетесь, о чем-то просите, а почему меня, если я даже не знаю и не могу понять, что вы такое? Я знаю ваше имя, знаю, что вы кого-то убили, но я не об этом, я о сущности, которая, как принято думать, имеется у каждого. Но что такое ваша сущность, то есть как мне ее понимать? Как, если суд вас приговорил, и вы отправились в тюрьму, а там… я бывал, я посещал их по обязанности, ну, по роду своей деятельности… там скверный, какой-то, согласитесь, тяжелый запах. На редкость узнаваемый… И незабываемый, да, но это вы его никогда не забудете, а мне-то что? Я бы рад прямо сейчас забыть, что пришлось-таки нюхнуть, хотя бы и мимоходом, как если бы невзначай. Только вряд ли… не забыть, нет! У меня уже давно никаких иллюзий, я знаю, тюрьма — она везде, а свобода — выдумка. Сама невозможность чистой мысли и есть тюрьма, вот как, если угодно, я это понимаю. А вы? Вы хоть немножко понимаете, о чем я говорю? Ай! Да ладно, что мне до того, понимаете вы или нет! А чистая мысль, доложу я вам… всегда найдется кто-то или нечто, которые, выскочив как из-под земли, станут искажать, муть разводить, ил поднимать со дна, досаждать, и при этом еще ерничать и насмешничать, а насмешка в таких делах любого взбесит. Но в так понимаемой тюрьме нет того запашка, что убивает наповал в вашем случае, то есть в тех местах, откуда вы дали деру. По крайней мере, мое понимание, я думаю, я почти уверен, дурно не пахнет.

Архипов все глубже втягивал голову в плечи, слушая журналиста. В темноте этого Якушкин не мог видеть, и потому думал, что его речь разливается свободно, не встречая препятствий и никого не заставляя страдать.

— Послушайте, — наконец решился Архипов прервать зашедшегося оратора, — будет про запах, потому что чепуха выходит… Нет, я бы с удовольствием побеседовал, но у меня мало времени, я не могу слушать все подряд. Ко всему можно привыкнуть, приспособиться. Даже с улыбкой… Попадаешь, бывает, в необычную ситуацию или странное место, и сначала не по себе, а понемногу приспосабливаешься, и уже в самом деле играет улыбка, а спросить, это еще что такое, — объяснения нет. Это что-то из области особых человеческих свойств… Так и вы можете. Я не достал настоящее оружие, так передайте ему, моему другу Бурцеву…

— С улыбкой? С улыбкой передавать?

— Просто приспособьтесь как-то… Что ж, не достал я ничего стоящего, так хотя бы газовый пистолет. Жена будет сердиться, но я отдаю без колебаний. Это не совсем то, что нужно, но если этой игрушкой умело воспользоваться… Думаете, я умею? Я не умею, но Бурцев, он, может быть… Из него сделали… ну, шута в вашем понимании… Но я не считаю, что он окончательно лишился воли… Он сумеет! Улыбнитесь хотя бы оттого, что я вон как бился, а обещанного оружия так и не добыл. Разве это не смешно? А в Бурцеве сомневаться не надо, он сумеет!

— Поздно! Завтра утром в колонию введут войска. Это уже окончательно решено.

Новость произвела на Архипова ошеломляющее впечатление. С одной стороны, ему было жалко, что все его усилия оказались тщетными, а с другой, как ему показалось, неизбежность штурма снимала с него всякую ответственность за дальнейшую судьбу Бурцева.

— Значит, все кончено? — прошептал он.

— Ну почему же… — возразил Якушкин. — Может быть, все только начинается, в частности, для вашего друга. И все устроится для него наилучшим образом, я это хочу сказать… Подумайте лучше о себе. А я ничем вам помочь не могу, я не могу помочь даже своему другу, Филиппову, а вы хотите втянуть меня в какую-то странную историю…

— И вы не передадите пистолет?

Якушкин рассмеялся.

— Ну конечно же нет! — воскликнул он. — Как вы могли подумать, что я стану заниматься подобными вещами?

— Я, по крайней мере, должен быть, как вы говорите, в курсе. Чем для него закончится завтрашний день… вы дадите мне знать?

— Всенепременно, обязательно!

— Вы-то сами будете в курсе? Я все про Бурцева… Вы найдете его… после того, как там побывают солдаты?

— Я сделаю все, что нужно и что окажется мне по плечу.

— Я приду к вам завтра, в это же время.

— Завтра не стоит, — уверенно заявил Якушкин.

— Почему?

— Завтра меня, скорее всего, не пропустят в зону.

— Понимаю… Я наведаюсь послезавтра, идет? Вы передадите пистолет? Если увидите, что ему можно и нужно помочь? Не просто помочь, а вытащить его оттуда. По-настоящему вытащить…

— По-настоящему? — удивился Якушкин.

— Да, чтобы спасти ему жизнь… — словно откуда-то издалека ответил Архипов.

Что-то не менее странное, чем этот ответ, мелькнуло в голове журналиста, какое-то ослепительно яркое видение, длившееся не больше мгновения. Он, собственно, и не увидел ничего, но догадался, что должен видеть, и понял, что именно видит. И выходило, что благородному, невиновному и трагическому Филиппову ничто не угрожает, хотя его и увели под конвоем, а некий Бурцев, один из миллионов забитых и навсегда потерянных для разумного человеческого существования созданий, страдает так, что и не придумать жертвы, которая могла бы искупить его страдания.