— Профессионала я найду. Но как его провести на встречу? Под каким предлогом?

Помолчав немного, офицер вздохнул и затем высказал догадку такого рода:

— Крутятся здесь общественные деятели, болтуны, демагоги…

— Всех мастей, да, полковник? — захохотал Дугин.

— Подполковник, — устало поправил Федор Сергеевич. — Про масти не мне судить, а пусть хоть и всех… Естественно, они эти переговоры не упустят. Если вам удастся подменить кого-нибудь из них, скажем, этого толстяка, Причудова, своим человеком, я не думаю, что это бросится в глаза и вызовет подозрения. Для майора Сидорова они все на одно лицо. Но, конечно, самого Филиппова, их директора, вам лучше не трогать. Причудов — вот подходящая кандидатура. Майор его отлично знает, но все равно, он для майора смеху подобен, как папуас какой-нибудь, значит, и вам сгодится. Но провернуть дело следует тонко. Подмена должна произойти как бы с согласия Причудова, по его просьбе, чтобы Филиппов ничего не заподозрил. И еще учтите, вашему человеку будет совсем не просто пронести оружие.

— Я все учту и все сделаю как следует, — солидно кивнул Дугин. — Уже назначена эта встреча?

— Еще не назначена. Пожалуй, несколько дней у вас в запасе есть.

— Отлично!

— И прошу вас, — вдруг с некоторой жалобностью выкрикнул подполковник, — поменьше жертв! Вообще никаких жертв!

— Ну что вы, какие жертвы? Зачем? Все будет сработано чисто и без лишнего шума. А что до вашей личной безопасности, я вам ее гарантирую, как… Ну, как это объяснить?.. Да как свою собственную! Как если бы я возлюбил вас, как самого себя! Вас это устраивает, полковник?

Виталий Павлович засмеялся с неподдельной искренностью.

Глава восьмая

События идут своим чередом, мы, в свою очередь, их добросовестно описываем, а о смысле прочего, что тем или иным способом входит в нашу творческую задачу, как и о настроении, с каким мы эту задачу решаем, вправе сказать примерно следующее: это уж наше дело — прямым путем и Бог весть куда идти или вкривь и вкось строить, если что-то впрямь строится. Это уж как пожелаем! Разбавлять ли описание элементами античной, предпочтительно, разумеется, греческой, трагедии, моралью стоиков, философией Сантаяны, отпускать ли шуточки в духе Федора Михайловича и Антона Павловича, громоздить ли барочную лепнину, пугать ли заумью, как Крученых… Каркас задан самой жизнью, а обшивку творим и приспосабливаем как нам заблагорассудится, причем многое не то что делается, а и доделывается прямо на ходу, ведь кораблик наш давно уже в открытом море, и при этом что ни глава — все как будто начинается заново, что чревато определенными трудностями, этакими, с позволения сказать, творческими шероховатостями, но и радостями, конечно, тоже, разного рода приятными открытиями. Более или менее твердо обозначилась пока лишь главная тема повествования, а это суть побег Архипова и пущенная по горячим следам погоня, которую теперь, как по всему выходит, должен возглавить сам подполковник Крыпаев. В отношении следов возможно критическое замечание, что упоминание о них похоже больше на прекрасную фигуру речи, чем на определение действительного положения вещей, а впрочем, возможны и «теоретические» протесты со стороны ряда участников описываемых событий относительно главной темы: как каждый считает себя важнейшим в мире человеком, так всякий подхваченный некой темой персонаж мнит, что именно на его плечи ложатся главнейшие и труднейшие хлопоты по ее развитию. Но что нам эти замечания и возражения!

Именно о развитии сейчас гораздо интереснее поговорить, а может быть, и самое время. Отчетливо складывается своего рода треугольник: несчастный скукожившийся беглец Архипов, видный и гордый подполковник Крыпаев, разнузданный, подлый, без зазрения совести встающий на путь шантажа и доносительства бизнесмен-политик Дугин-старший. Нам отнюдь не приснился долгий и несколько, как бы это обрисовать, аляповатый, что ли, разговор между Федором Сергеевичем и Виталием Павловичем, мы списали его с действительности, причем не прежде, чем убедились, что эта последняя твердо и честно выразилась, а не вздумала представать в качестве непотребной видимости, и в сущности так, как если бы при нем, разговоре, по-настоящему присутствовали. Достигнутый результат дает нам то, что мы вполне готовы присоединиться к хору голосов, подтверждающих достоверность картины, изображающей нависание над беглецом подполковника, в данной версии уподобленного знаменитому в истории литературы дамоклову мечу. Подполковник навис мощно и грозно, какие в этом могут быть сомнения. Но кое-что смущает. Может быть, подполковника зовут вовсе не Федором Сергеевичем? Дугин-старший ведь не прочь, как мы видели, шаловливо увеличивать чины и звания, отводить себе в жизни и в разных занимательных обстоятельствах преувеличенно большую роль и т. п., так отчего бы не предположить у него и желание наградить человека Крыпаева (а за фамилию ручаемся) каким-нибудь выдуманным именем. Но, — говорим мы, отвергая это странное предположение не по существу, а просто за его ненадобностью, — в Крыпаеве главное не имя, а то, что он подполковник и с широчайшими полномочиями прибыл в Смирновск из, как он сам любит выражаться, одного важного ведомства, чуть ли не министерства. Что же в этом может смущать?

Нет, тут что-то другое. Кажется, в самой картине грозного нависания, а мы о ней упомянули выше, заключается нечто намеренное и несколько даже надуманное, взятое, как говорится, с потолка. Ведь достоверность этой картины обусловлена прежде всего тем, что она убедительно проста и способна вписаться в любую реальность, как только та предъявит нам факт побега из мест не столь отдаленных и отклика на него в виде тщательно организованной погони. Всякий бывалый, видавший виды человек подтвердит, что так оно и бывает в жизни: кто-то бежит, кто-то преследует. Но в данном случае все-таки смущает чрезмерная ущербность бегущего, причем особенно бросающаяся в глаза, стоит нам в очередной раз вспомнить о величавости преследователя. Иными словами, причина смущения кроется в психологической стороне дела. Это только роли распределены так, что не подкопаешься, — сама жизнь определяла и распределяла, — а на самом деле ведь вправе же Архипов кое в чем и упрекнуть подполковника, заговорить о его несовершенстве, указать, что он не много достоинства выказал в неприятном, жутком для него разговоре с Виталием Павловичем. И тут же следует оговорить, что намеки на пережитый страх, на позор испуга, хотя бы и минутного, и осечки, которую иначе, как трусостью, не назовешь, это единственное, чем мог бы Архипов смутить уже и самого подполковника, а ничего больше не подсказала бы ему даже и зловеще накрывающая Смирновск молва.

Так вот, видим и чувствуем, что смущение, ни наше актуальное, ни то возможное, что уже и без архиповского вмешательства залегло в душе подполковника, никуда не ведет, ни к чему путному не приводит и способно завести разве что в пустоту. Не выпестовать в его болотистой почве ни вольное слово, ни свободу совести, ни роскошное творчество. Как есть ничто! Как ни крути, а подполковник останется величав, ретив, толков, суров, в некотором роде едва ли не аналогичен дамоклову мечу; не растеряет он, по крайней мере в настоящем случае, своего естественного высокомерия, не сбавит столичного гонора. Таким его сделала — опять же, если вспомнить картину нависания, именно на фоне ребячества Архипова и некоторых его уже вовсе не смешных дел — строгая, правильная, подчиненная уставной дисциплине, добродетельная, усердно ведомая офицерской честью жизнь. Его путь — в ряды настоящих мужчин, у Архипова — в жалкую толпу изгоев.

Заслуживает внимания наша уверенность, что Архипов, знай он о слабости, выказанной подполковником под натиском Дугина-старшего, отнюдь не постарался бы как-либо ею воспользоваться. Не потому только, что до зависшего над ним подполковника ему уже никак не дотянуться, а скорее по той простой и кому-то могущей показаться странной причине, что он еще не настолько опустился и измельчал, чтобы последовать примеру Виталия Павловича, поспешившего, в расчете на быстрейшее достижение своей цели, обозначить все известные ему промахи и даже будто бы вины подполковника. Архипов, этот самый Архипов, пытавшийся украсть замороженную курицу, убивший инвалида, приставлявший нож к горлу священника, в целом выглядит, согласитесь, человеком смирным, даже, если уж на то пошло, блаженным. Мы о нем много еще интересного узнаем сами и расскажем другим. А пока он, совершив удачный побег, ну, во всяком случае, уйдя от погони, направился к своему давнему знакомому Маслову. С этим Масловым он никогда не водил особо близкой дружбы, встречались они редко, и чуть ниже станет ясно, что и невозможно было бы иначе, но прежде стоит заметить, Архипов знал, что Маслову можно доверять. Маслов не побежит доносить, не побежит просто из чистого равнодушия ко всякому шансу, ко всякому поводу как-либо повлиять на судьбы мира. Его равнодушие безгранично. Ему на все плевать. Маслову безразлично, за что упекли Архипова за решетку и водворят ли его снова на нары. Нет ничего на свете, что волновало бы Маслова, и оттого, что это обстоятельство как-то слишком мало изобличает факт существования и даже вряд ли указывает на него как на факт, остается предположить некое исключение в виде масловской озабоченности святой необходимостью постоянно и насыщенно удовлетворять запросы собственного организма. Но и это предположение отнюдь не в точку, мимо. Обособляясь безразличием от мира, Маслов если и погружался в себя и некоторые свои нужды, то без сколько-нибудь отчетливой мысли, без чувства и с тем же непобедимым равнодушием. Вот почему возникает вопрос, можно ли то, чем занимался Маслов, назвать существованием, и, наверное, уже ясно, что положительный ответ, а он может быть всяким, то есть как чересчур, так и недостаточно положительным, порождает лишь новые вопросы. Каков характер этого существования при том, что оно выглядит — если хоть как-то выглядит! — не только загадочным, но и фактически непознаваемым? Нет, я не буду усердствовать, гадая, насколько химерическое начало преобладает в этом субъекте над естественно-человеческим, ведь он мне не меньше безразличен, чем я ему. Я только интересуюсь, не надуман ли он, не сочинен ли некоторым образом (или неизвестным способом) для того, чтобы заметающий следы Архипов свободно и полноценно затерялся в нем, как в пустыне или в дремучем лесу.

Маслов с непоколебимым спокойствием выслушал краткий рассказ Архипова об успешном побеге; слушал не перебивая, и было ясно, что его любознательность истощилась, как только он убедился в полнейшей готовности гостя никак и ничем не побуждать его к каким-либо действиям. А то ведь появился среди ночи, в лагерной робе, далеко ли до греха, а ну как выйдет, что это даже роковое явление для существа, чуждого бурь, волнений, вообще всего, что способно как-то его обозначить или вовсе подтолкнуть к тем или иным проявлениям. А что сбежал, так это с любым может произойти в мире, где все подвластно разного рода движению и подвержено страстям; сбежал так сбежал, и не такое случается на свете белом. Только не с ним, Масловым, с ним, естественно, не случается. Архипов понежился в горячей ванне, облачился в одежды, подаренные ему не ведающим корысти приятелем, поел и лег спать. Если Маслов нарочит и даже придуман, то не иначе как для того, чтобы никто не догадался, что Архипов спрятался у него. Беглец чувствовал: он в полной безопасности. Что делать дальше, Архипов не знал, но ему представлялось, что после встречи с женой все устроится наилучшим образом. Они вместе найдут выход.