— Вы что-то цитируете, какую-то древность? — поставил брови домиком подполковник.

— А вам что, не полемизировать же вы со мной собрались! — с каким-то порывистым торжеством воскликнул толстосум.

— Но я, признаться, подавлен вашей ученостью…

— Довольно, шутки в сторону. Сдавайтесь, не то сдохнете. Или предпочитаете прежде всего помучиться? Да вы уже мучаетесь, дорогой Федор Сергеевич, полковник мой доблестный, бесстрашный, блестящий. Мучаетесь оттого, что пустились в бессмысленный спор, вместо того чтобы не мешкая принять мое предложение.

— Не надо меня пугать! Я и не думал спорить с вами! Нам вообще не о чем говорить! И повторяю, я не полковник и еще не факт, что стану им! — вдруг закричал Крыпаев.

— Потише, потише… Не спорите со мной? Прекрасно! А не похоже, однако, что совершенно уж и не спорите. Так я к тому, что вам бы лучше вовсе не противоречить, не становиться поперек моих аргументов. Или вот ваше блеянье… Зачем?

— Вы, ко всему прочему, еще и неотесанный, поверхностный, надутый, как индюк, попросту дутый, кичитесь тут Бог знает чем и как и пыжитесь, возвеличиваете себя, а сами как мыльный пузырь. Я твержу, что говорить нам не о чем, а вы навязываетесь… и ведь с какой непосредственностью, прямо подросток невоспитанный или мужлан какой-то… как можно!.. просто беда, нонсенс, наваждение… — Подполковник гримасничал и весь извивался, пунцовый уже; он дергался и бился в судорогах тошноты, мерзко утеплявшей внутренности, как только ему почему-то случалось вдруг яснее разглядеть Виталия Павловича, а то и словно провалиться в некое откровение, говорившее что-то о страшной сути общения с этим человеком.

Дугин смеялся, глядя на него. Благо, эти припадки длились недолго у подполковника и были пока редки; они были, скорее, следствием всех тех неприятностей, что обрушились на офицера в Смирновске, а Дугиным он, конечно, еще не настолько заболел, чтобы и в самом деле очутиться из-за него на грани нервного срыва.

— Пусть неотесанный, — взял Виталий Павлович снисходительный тон. — Это вы нам, здесь присутствующим, показали свою утонченность и как бы деликатность своего воспитания. Дескать, вон вы где, вон на какой высоте, а мы тут мразь и убожество, какой-то Вася тут, канонир наш безотказный. Но вы не замечаете, кажется, что я жесток, а это зря. И голова у меня светлая. Я отчетливо вижу, у вас три пути впереди, и все они перед вами. Погибнуть, если вы все-таки отвергнете мое предложение…

— Что вы будете делать, если я погибну? — перебил подполковник с бросающейся в глаза торопливостью.

— Вам это нужно знать?

— Мне очень нужно это знать. Сама логика требует, чтобы я знал это так, как если бы в самом деле могу погибнуть от вашей руки.

— Зачем от моей, для этого имеются исполнители. Тот же Вася… Как ухнет — у вас и голова-то вся вдребезги, пикнуть не успеете. А погибнете, что ж, я найду другого, более сговорчивого. Незаменимых нет. Вас мы убьем, а труп бросим на свалку, и это будет труп человека, не внявшего голосу разума. Печальное зрелище!

— Зачем убивать? Неправильно! Я по роду службы не могу быть пацифистом каким-то, но я за мирную жизнь, для чего и стою на страже. Я присягал… Так что не распространяйтесь тут о смертоносном… воитель тоже выискался, сеятель смерти!.. А печальных зрелищ и без вас хватает. Печаль! Она вообще свойственна людям думающим, особенно, согласитесь, тем, кто при всех тяготах, противоречиях и ужасах действительности все же способен чувствовать красоту мира.

— Вы вздумали меня развивать, просвещать? Бросьте!

— Но вы упомянули Бога, и я сразу при этом подумал о красоте. И это было хорошо и правильно, но что нехорошо, так это ваши попытки угрожать мне. Мне, который… Поверьте, я даже увлекаюсь немножко! Я уже увлечен этим разговором, а все потому, что нашелся же человек, способный мне угрожать… О, как это смешно!

Дугин, всмотревшись в собеседника пристально, пожал плечами.

— Допустим, вы уцелеете… ну, просто потому, что у меня случится блажь и я сжалюсь над вами… Но тогда вас ждет чудовищное объяснение с начальством, ибо бегство Архипова, смерть попа — как это смотрится в ракурсе вашего послужного списка и той цели, с которой вас сюда прислали? Как, а? Скверно смотрится. Дело, конечно, замнут, но пятно, пятно, Федор Сергеевич, оно-то ляжет на вас навсегда, его вам не смыть. И это, считайте, крах. Так что самый благоприятный и перспективный для вас путь — третий. Вы помогаете бежать моему брату, а я отдаю вам Архипова.

— Неужто? Вы знаете, где он находится? Что же вы тут почем зря баламутили, зачем рыхлили почву, копытом били… С этого надо было начинать, с полезной и ценной информации! — воскликнул подполковник горячо.

— Моя промежуточная цель — выглядеть в ваших глазах на редкость убедительным, полностью весомым, — с оттенком самодовольства проговорил Дугин-старший. — Вы ахнете. За брата я отдам вам и убийц судьи Добромыслова.

— Вы убили судью?

— Вы спятили? Это уже черт знает что такое… Я что, заговорив о судье, сказал, что я убил его? Я сказал лишь, что готов отдать убийц. Я не доносчик, это было бы стыдно… доносить?.. а как же гнев известной категории граждан, которой я, кстати, сочувствую больше, чем вам, склонному впасть в детство? Но я ради брата, поэтому торгуюсь. Я готов заключить сделку, и никто за это меня не осудит. Говорю вам, Бога нет, нет и страшного суда. Так что подведем итоги, прикинем, каковы наши шансы и возможности жить не по лжи… Короче! Мне известны имена убийц. Думайте, Федор Сергеевич! Не скрою, я вам удивляюсь. Неужели трудно выбрать между плохим и хорошим, между жизнью и смертью? Почему же вы мнетесь, колеблетесь? Будьте благоразумны, выбирайте хорошее! Заполучив Архипова и убийц судьи, вы из давшего слабину переквалифицируетесь в герои, вашу голову украсит лавровый венок, и священника вам уже никто не посмеет поставить на вид.

Некоторые сражения выигрываются или проигрываются молниеносно — это факт совершенно известный. А что же подполковник? Он выбросил белый флаг, но ошибется тот, кто скажет, что сделал он это с подозрительной, не убедительной ни в каком, даже и в художественном, отношении скоропалительностью, как если бы вышел из-под дисциплинирующей власти сердца и совести и безрассудно пустил свою жизнь на самотек.

Дугину, брату лагерного божка, отдадим должное: он бил точно в цель, будто приставленный к виску пистолет. Но еще более грозным оружием, рассеивающим твердость духа подполковника и повергающим его в смятение, был сам факт появления в его жизни этого самоуверенного субъекта, факт настолько выдающийся и никоим образом не ожидаемый, что подполковник не знал, как к нему и подступиться. Все говорило за то, что он решительно не подготовлен к подобной встрече, словно воспитывался на бесконечно удаленной от нашей суеты и наших хлопот планете.