— Дай! Прошу тебя!

Архипов скрылся в бараке, где его с дрожью в руках и капельками пота на носу встретил Бурцев, не рисковавший, будучи вшивым, без нужды слоняться по территории лагеря. В светлые, великие дни отоварки он и не думал приближаться к ларьку, зная, что люди там толпятся возбужденные и скандалы между ними вспыхивают с легкостью огня в сухом хворосте.

Они заварили в специальном футляре крепкий чай и сели питаться, набираться сил. Белый хлеб, пряники — это наслаждение высшего порядка, ни музыка Вагнера, ни победы на шахматных турнирах не доставят подобного. Затем, расслабившись и сомлев, они с задумчивым видом закурили, присев у крыльца и любуясь нежной весенней травкой, задорно подбегавшей к самому бараку. Человеку не много нужно для счастья.

— Хорош газон, но, кажется, немного запущен, — заметил Архипов.

— Запущен, — подтвердил Бурцев. — С некоторых пор вообще много беспорядка и неухоженности, неладно как-то.

Забыв о своих тревогах и опасениях, Бурцев согласился отправиться с Архиповым на прогулку. Они медленно побрели между бараками, и Архипов, переваривая пищу, думал обо всем на свете, а о том, как Серов бежал за ним по аллее, вдруг возникшей теперь перед ним, и не вспомнил. На небольшом пустыре, подразумевавшем что-то вроде волейбольной площадки, сидел на камне человек и методично жевал кусок подобранной где-то смолы. Он не испытывал того счастья, которое познали нынче Архипов и Бурцев.

Когда б не семья, то есть не сойдись Бурцев с Архиповым, завшивевшему бедолаге тоже пришлось бы жевать смолу или бегать с мольбой о прянике за каким-нибудь счастливчиком. Хлебнул бы лиха Бурцев. Наступили времена, когда в лагере не было уже почти никакой работы, за исключением бесконечного наведения чистоты в бараках и разных попутно возникающих хлопот вроде битья вшивых. А и будь она, доходы все равно доставались бы разным «буграм» и их прихвостням, а работяга — сиди на бобах, такая у тебя доля. Прежде, когда промышленная зона колонии еще выпускала всякого рода ширпотреб, было, пожалуй, не многим лучше: тертые старики утверждали, что мужичье только растрачивало понапрасну и без того сомнительные силы в нелегких трудах, не получая за это ничего, кроме жидковатого супа и миски каши, которые достаются сидельцам и нынче, только уже даром.

— Трудовая повинность теперь свернута, и это не по большевицки, — рассуждал Архипов, — а что голодуха и перенаселенность, это, говорят, и в большевицких лагерях бывало.

— Возможно, — задумчиво произнес Бурцев, — с исправлением нравов тогда обстояло лучше, труд исправлял. Хотя, если труд каторжный…

— Демократия твердит о переменах и вовсю их сулит. Если добьется успехов и превратится в развитую, у нас появится и больше хлеба, и больше простора, больше свободы. Не будут сажать всех подряд, не считаясь со степенью вины. Наверное, даже зрелища станут получше тех, что мы видим нынче в клубе.

Мимо клуба они как раз и проходили.

— А представь себе огромный чан, доверху наполненный кремом! — с неожиданным восторгом выкрикнул вдруг Бурцев.

Поскольку тема еды требовала, особенно в интерпретации Бурцева, не политического и социального теоретизирования, а какого-то практического и едва ли не материального воплощения, Архипов мечтательно улыбнулся.

— Я бы взял половник.

Бурцев согласился с полной готовностью:

— Да, не ложку, даже не самую большую ложку, а именно половник… размером с мою голову.

Архипов тут же посмотрел на голову приятеля. По человеческим меркам она была маленькой, даже какой-то тощей, заостренной и как будто с зубцами на манер пилы, но половник подобных размеров все же устроил бы Архипова.

— Я не отошел бы от чана, пока не вылизал бы его дочиста, — сказал он.

— А если, например, горы конфет? — произнес Бурцев с чувством.

— Или торт величиной с этот клуб?

— Какого черта нас морят голодом? — вскрикнул Бурцев и задергался, донельзя удивленный.

— По-настоящему нас, конечно, не морят, это игрушки в сравнении с тем, что бывает или могло бы быть, но паек явно недостаточный, и потому под ложечкой сильно сосет. Даже бред порой какой-то начинается… Если бы не ларек…

Бурцев был москвич, и это обстоятельство было чревато для него в смирновской колонии многими опасностями. Впрочем, разве найдется область или край, где московские граждане пользуются широкой народной любовью, и не секрет, что в лагерном мире эта антипатия с неких пор обратилась в своего рода идею, которой одни следуют фанатично, с маниакальностью и которая других почти автоматически обрекает на всевозможные невзгоды.

В Смирновске Бурцев оказался случайно, а оставшись без денег, попытался на вокзале стащить у зазевавшегося, как ему показалось, пассажира сумку. Однако пассажир зазевался недостаточно, чтобы планы Бурцева могли успешно осуществиться, и незадачливого воришку после беглого допроса и торопливых следовательских наметок, указывавших на его участие в ряде других краж, до той поры числившихся нераскрытыми, — Бурцеву в конечном счете пришлось признать это участие, — препроводили в местную тюрьму. От природы Бурцев был живым, бодрым человеком и в камере, а жилось в ней сносно, распевал песни и сыпал анекдотами, обнаруживая незаурядные актерские способности.