— А-а-а! — завопил от боли шутце, — Я не вру, я сам видел их, и я стрелял, пока были патроны и можно было держаться… а-а-а!

Через два часа оберлейтенант разговаривал с одним из своих товарищей, который занимался тем же — допрашивал солдат с укреплённых пунктов между Оршей и Лепелем, закрывавших партизанский лес, где творилась чертовщина.

— Александр, скажи мне, что у тебя нет психов, рассказывающих о неубиваемых Иванах, которые шли под пулемётами и не умирали, — произнёс он.

— Тогда я лучше промолчу, Линд, — тяжело вздохнул он, потёр ладонями лицо, с трудом сдержал зевок и потянулся за стаканом с крепким чаем.

— Ясно. Это гипноз или они видели в самом деле неуязвимых коммунистов?

— Следов боя почти нет. Всего несколько сработавших мин и сотня свежих гильз на всю территорию блокирующей оборонительной линии.

— И семьдесят висельников с надписями, что они убийцы, насильники и военные преступники, — опять чуть не зевнул Александр. Он отпил глоток чая, закрыл глаза и помассировал веки большим и указательным пальцами. Всю ночь ему и ещё двум десяткам следователей пришлось допрашивать солдат, покинувших свои посты. Тех из них, кто находился в наиболее адекватном состоянии. Несколько сотен их сослуживцев были связаны, а многим ещё и рты заткнули кляпами, чтобы заглушить их истошные крики. Эти несчастные практически лишились разума, столкнувшись с чем-то неведомым и страшным.

— Забыл добавить, что там ещё было написано о том, что это пример для всех прочих офицеров, кто будет участвовать и потворствовать в преступлениях против мирного населения, в казнях заложников. Или просто закрывать глаза на действия своих сослуживцев.

— Чёртовы унтерменши, — выругался эсэсовец. — Они уже диктуют нам условия. Да ещё таким способом!

— Плевать на них, забудь. Нам нужно подать рапорт о происшествии, которое на контроле у самого фюрера. И наши фамилии указаны во всех документах. Если кому-то понадобится найти крайнего, то первыми возьмутся за нас, обвинив в некомпетентности и лени. Знаешь, что после этого с нами будет?

Его собеседник криво усмехнулся:

— Разжалуют и пошлют рядовым в штрафную роту. И знаешь, лучше на нормальную передовую, чем оказаться на месте таких как те, кого мы допрашиваем.

— Или просто расстреляют, чтобы мы не сболтнули лишнего, так как знаем слишком много.

— Или так…

Оба некоторое время молчали, пили чай, про себя мечтая о хорошем свежем кофе, которое здесь не найти. А глотать эрзац из солдатских пайков… уж лучше чай, который хоть не отличался качеством, но на его фоне был вполне ничего.

С минуту Александр крутил в руках пустой стакан с чёрными чайными потеками на стенках, потом сказал:

— Я укажу, что допрос дезертиров и следственные мероприятия показали, что против наших солдат был применён галлюциногенный газ.

— Они скоро нас станут травить ипритом, как крыс каких-то, — в ответ произнёс его собеседник и ударил кулаком по колену. — Чёрт, нужно, чтобы фюрер здесь всё вытравил.

— Вытравит рано или поздно. По некоторым слухам, не то он сам, не то кто-то из его любимчиков хочет прибрать эти места под свою руку, чтобы получить некий источник тайной силы. Когда там, — немец поднял стакан вверх, прямо намекая про кого он говорит, — поймут, что обычными способами с унтерменшами в лесах не справиться, то привлекут всё, что хранится в арсеналах. В том числе и в секретных.

На этом их беседа закончилась.

Немцев сильно разозлили наши действия. Это выразилось в массированном обстреле района леса, где находились мои поселения. Правда, гитлеровские артиллеристы ни разу не попали даже близко, так как едва соколы заметили нездоровое оживление у врага, так немедленно доложили мне. Первым желанием было уничтожить их вместе с орудиями, но тут же пришла другая идея, которая мне понравилась больше. Как минимум её стоило использовать в качестве разнообразия. А то всё убиваю да крушу.

И вот, не успели пушкари выпустить первые пристрелочные снаряды, как их разумы попали под ментальный контроль. Нет, по своим они не стали стрелять. Слишком это просто и без особого вреда выйдет — мигом остановят. А вот заставить истратить сотни дорогих снарядов тяжёлых гаубиц мне показалось достойной идеей.

Два часа полтора десятка дальнобойных орудий перемешивали болото в нескольких километрах от Юррдурэ-Хак.

«Ничего, ничего, скоро вы у меня умоетесь кровавыми слезами. А гаубицы я заберу себе, — думал я, морщась, когда разрывы снарядов сливались, оттого особо неприятно лупя по ушам и раскачивая землю. Несколько километров до падения снарядов, а почва дрожит иногда так, словно по болотному ковру ступаешь, под которым спряталась бездонная трясина. — Потом или себе оставлю, или продам».

Одновременно со стороны уничтоженных опорников в лес вошли несколько крупных отрядов полицаев и охранных немецких частей, которые выполняли роль карателей в Вермахте. Не нужно иметь семи пядей в уме, чтобы определить их цель: деревни и хутора. Немцы точно про них знали: сколько, где и кто там живёт. Однажды придётся серьёзно взяться за чистку населения в них, чтобы вывести всех гитлеровских прислужников, агентов и прочих холуёв, продавших врагам соотечественников. Сейчас, увы, не только мне нет до этого дела, но даже не могу послать по деревням кого-то из подчинённых с ментальными амулетами. У меня все при деле сейчас. Даже патрульные, которые контролируют леса в тех краях. Совмещать одно с другим — поиск засланных агентов и патрулирование, крайне сложно. В итоге пострадает качество и того, и другого.