Вдруг шерстистая, словно обезьянья лапка мягко мазнула его по щеке.

– Ной Янович? Ты? Ё-моё... Жидила ты мой прекрасный! Лена у вас?

– Уас, уас... Конечно, уас... В машине, в машине она... Пойдемте! Они вам ничего, ну ничегошеньки-таки не сделают! Вы скажите им только, где листочки...

доктора Воротынцева нашего листочки...

– Воротынцев жив?

– Жив! Жив и здоров... Чего ему, пердунчику молочному, сделается? Листочки назад просит! Ошибся! Ошибся он! Уж вы листочки отдайте. Вы ведь их никуда не отправили?

– Не отправил.

– Ну так и отдайте...

– Не могу. Мне Воротынцев строго-настрого наказал. Просто я в Москву не выезжал, а по почте не хотел отправлять...

– Ну тогда скажите только, где они спрятаны... А жену заберите... Или обманите их! Обманите! Скажите: листы там-то! А их там и нету! Они поверят, поверят!

Ной Янович от радости и возбуждения дважды подпрыгнул на месте.

– Скажите им, что листки у вас в Москве припрятаны! Они шасть туда! А вы - тикa ть, тикa ть! Подъем, пошли!

Ной Янович опять засмеялся, крепко ухватил коричневой лапкой Серова и сквозь толпу зевачьего люда медленно поволок его к стоявшей у аптеки, близ выезда с лавринской площади "скорой".

Из-за машины ловко вывернулся наблюдавший за приближавшимися Серовым и Академом Хосяк.

– Ну, наконец-то. Здравствуйте, пропажа!

Хосяк попытался улыбнуться, но улыбки у него не вышло. Лицо заведующего отделением выражало нетерпение и злость.

– Лена здесь?

– Здесь, здесь. Можете забирать свою драгоценную! Мы ведь ей только помочь хотели, извелась она с вами вконец! Так что берите!
– Хосяк кивнул небрежно на задернутые занавесочки "скорой". С переднего сиденья, сквозь открытое ветровое стекло сладко и загадочно улыбалась и кивала утвердительно головой, словно подтверждая: "здесь Лена, здесь", Калерия. Серов подошел к двери, ведущей в салон, подумал о том, что и в самом деле извел жену, рванул дверь на себя и, получив сзади короткий, хорошо рассчитанный удар костяшками пальцев в затылок, провалился в небытие.

Очнулся Серов где-то за Сергиевым, кажется, в районе Семхоза, так ему во всяком случае угляделось через окошко, сквозь теперь уже неплотно задернутые занавесочки.

– ...надо было сюда завернуть. Место "по вызовам" знакомое, эфир проницаемый, не то, что в Посаде... Может, выйдем на кого-нибудь новенького, - услышал он носовой, приглушенный голос Калерии.

– Не хватало тут еще застрять! Прямо! Потом налево! Через Хотьково и на основную дорогу!
– огрызнул Калерию из салона через растворенное в кабину окошко Хосяк.

Серов из-под полуприкрытых век оглядел "скорую". Он лежал на спине, почему-то ногами вперед, в кабине на высоко поднятых и хорошо укрепленных над полом носилках. Руки его связаны не были. Рядом, на откидном стульчике, сидел, сгорбясь и выставив далеко вперед остро-костистые колени, Хосяк. Больше никого в салоне не было: виднелся лишь край брошенного на пол белого халата, да близ боковой стенки стояла широченно-высокая бельевая плетеная корзина. Корзина была прикрыта такой же плетеной крышкой. Похожие корзины выставлялись по утрам на каждом этаже 3-го медикаментозного. Вел "скорую" Полкаш. Его Серов узнал по детскому застенчивому месяцевидному шраму на затылке, по бычьей шее.

"Где Лена? Они не взяли ее с собой! Оставили в Абрамцеве? Узнали, где я, и отпустили? Подняться, подхватиться! Впиться Хосяку в горло! Пусть скажет, гад, где!" Легкий шорох отвлек Серова от мучительных мыслей.

"Так. Корзина! Кто?.. Кто там может быть?" Шорох, длясь, как-то скруглился, потом слегка вытянулся в длину, потом перерос в трепетанье крыл, и из корзины раздалось злобное, хриплое, Серову до дрожи знакомое клекотанье. Но тут же петух, засаженный почему-то в корзину, выкрикнув обиженно два первых слога своей обычной песни, и смолк.

– Слышу! Слышу, что очнулся наш больной!.. Хорошего мы себе сторожа завели?

Вмиг оборотился Хосяк к Серову.

– Ты-то, небось, все поликлиники обегал: что-то с головой, помогите, петух спать не дает! Галлюцинации вербальные! Правильно, галлюцинации. Только галлюцинации эти мы тебе внушали. Да и "бред преследования" тоже. Ты ведь интеллигентик, хлюпик! Чуть что - бежать! Чуть что - тебя преследуют! Ну вот тебе и бред готовый! А петька настороже: надо - бред открыл, надо - закрыл! А если думаешь, что петух электронный, - Хосяк как-то беспокойно дернулся, глянул с подозрением на изящно выгнутую шейку Калерии, - то, как говорят наши будущие пациенты-сатирики: попал ты пальцем в небо! Был, был у нас электронный. И летал, и кукарекал, и клевался как надо. Но в мозг чужой его настройка, его крики проникали слабо. Ну, мы и отказались. Вернул я его обратно в институтишко наш рассекреченный, вернул вместе со всей техникой, со всеми проводками, из петушиного гузна торчащими. Нам для вызовов живой, живой нужен был! Вот и выдрессировали, вот и переделали петьку... А хорошо мы это сообразили, по вызовам ездить! Калерия Львовна пациента "вызывает", кой-чего внушает ему, потом он уже сам нас кличет, мы едем, да прямо на дому болезнь в нем как следует и проясняем. А потом, конечно, к нам, к нам в стационар! А? Ничего? Есть, есть у нее такая способность с вами-каплунами связываться. А уж психический больной в каждом из нас...

– Где Лена?

– Ну ты даешь!
– Хосяк недовольно прервал свои разглагольствования и даже руки от удивления раскинул.
– Отпустили мы ее, конечно! Давным-давно. Нам ведь она без толку. Просто связь с тобой потеряли, какой-то экран здесь непробиваемый.

Вот на крайний шаг и пошли. Надо же было узнать, где ты? А то ведь Каля, тебя вызывая, вымоталась вся.

Калерия обернулась и снова как-то виновато, но и сладко проворковала:

– Мы Елену Игоревну на Зеленоградской ссадили. Не захотела она в больницу.