— Это правда, — смеясь отвечал священник, — ну, я отпускаю вам этот грех эгоизма ради тех целей, которые заставляют вас совершать его.

— Святой Отец, — вмешался в разговор Валентин, — а что, много дичи теперь в пустыне?

— Да, много. Бизоны целыми стадами спустились с гор и, кроме того, очень много ланей и антилоп.

Валентин с удовольствием потер себе руки.

— Сезон будет хороший, — сказал он.

— Да, для вас. Что же касается меня, то мне и так не на что жаловаться, индейцы все время заботились обо мне.

— Вы себе представить не можете, как я боюсь за вас, когда вы вот так отправляетесь к этим красным дьяволам… Это не относится, конечно, к команчам, — я хорошо знаю этих воинов, да они и сами всегда с уважением относятся к вам, но я страшно боюсь, как бы разбойники апачи не сыграли с вами в конце концов какой-нибудь скверной штуки.

— Зачем так дурно думать о них, друг мой?

— Я говорю одну только правду. Вы себе и представить не можете, как эти негодяи апачи вероломны, трусливы и жестоки. Я хорошо знаю их и могу даже представить доказательства, если хотите. Но будьте спокойны: если они когда-нибудь позволят себе сыграть с вами какую-нибудь штуку, я сумею найди дорогу в их деревни. В пустыне нет угла, которого бы я не исследовал до последней извилины. Недаром же прозвали меня Искателем Следов… Клянусь вам, я не пощажу никого из них!

— Валентин, вы знаете, как неприятно мне слышать, когда вы так говорите. Индейцы — несчастные дети природы, они иной раз и сами не сознают, хорошо или дурно они делают, и поэтому с них нельзя строго взыскивать за совершаемые ими поступки.

— Ладно! Ладно! — проворчал охотник. — Вы можете думать, как вам будет угодно, а я думаю иначе!

— Да, — улыбаясь продолжал миссионер, — но мне кажется, что я поступаю в этом случае правильнее вас.

— Очень может быть… Вы знаете, что я никогда не спорю с вами в таких случаях. Я не знаю, как это вы делаете, но только вы всегда умеете доказать мне, что я не прав.

Ответ охотника всех рассмешил.

— А что делают теперь индейцы? — спросил Валентин, давая разговору другое направление. — Все еще дерутся?

— Нет, мне удалось примирить Хабаутцельце, или Единорога, главного вождя команчей, и Станапата, или Кровавую Руку, вождя апачей. Они на совете поклялись соблюдать мир.

— Гм! — проговорил Валентин недоверчивым тоном. — Этот мир будет непродолжителен: Единорог имеет слишком много причин быть недовольным апачами.

— Не знаю, может быть. Хотя я до сих пор не заметил ничего такого, что оправдало бы ваше предсказание.

— Это почему?

— Потому что, когда я уходил от Единорога, он готовился к большой охоте на бизонов, в которой должны были участвовать пятьсот самых знаменитых воинов.

— Ага! А вы не знаете, отец мой, где они предполагают охотиться?

— Знаю. Единорог даже поручил мне, когда я прощался с ним сегодня утром, пригласить и вас на охоту, потому что я говорил ему, что увижу вас.

— Я очень ему благодарен за это приглашение, потому что охота на бизонов всегда доставляет мне большое удовольствие.

— Впрочем, вам не придется далеко идти, чтобы увидеться с Единорогом, — он теперь не более чем в десяти милях отсюда.

— Значит, охота назначена где-нибудь здесь, поблизости?

— Да. Сборным пунктом назначена долина Желтого Камня.

— Я обязательно буду там в назначенное время… Ах! Если бы вы знали, как вы меня обрадовали, отец мой!.. Вы себе этого даже и представить не можете.

— Тем лучше, друг мой. А теперь, господа, прошу вас извинить меня, я до такой степени устал, что был бы очень рад отдохнуть несколько часов.

— Экий я дурак!.. Как это я не подумал об этом! — вскричал Валентин, ударяя себя по лбу. — Простите меня, отец мой!

— Я подумал за моего брата, — вмешался Курумилла, — пусть отец мой идет за мной, все готово.

Миссионер поблагодарил индейца улыбкой, встал, поклонился присутствовавшим и, опираясь на Орлиное Перо, последовал за Курумиллой в соседнее отделение грота.

Отец Серафим нашел там ложе из сухих листьев, покрытых медвежьими шкурами, и костер, устроенный так, чтобы он мог гореть целую ночь.

Индейцы, почтительно поклонившись священнику и убедившись, что он больше ни в чем не нуждается, ушли.

Опустившись на колени, отец Серафим прочел молитву, потом вытянулся на своем лиственном ложе, скрестил руки на груди и уснул тем детским сном, каким спят только праведники.

Как только священник ушел, Валентин нагнулся к своим друзьям и шепотом сказал им:

— Все идет отлично. Вы спасены.

— Что такое? Не может быть! — с удивлением воскликнули дон Мигель и генерал.