— Да!

— Отлично! Таким вы мне нравитесь гораздо больше и таким я всегда хотел бы вас видеть.

— Но сначала мне надо будет переговорить с генералом.

— Это правда. Но тут я не вижу никакого затруднения, — отвечал Валентин, поднимая глаза к небу и внимательно изучая положение звезд. — Теперь восемь часов; Орлиное Перо и генерал Ибаньес в полночь должны быть у входа в Ущелье Стервятника; значит, остается еще четыре часа, а это даже больше, чем нужно для того, чтобы проехать всего каких-нибудь десять миль.

— Идемте! Идемте! — заторопил своих собеседников дон Мигель.

— Подождите одну минуту, нам некуда особенно спешить; будьте спокойны, мы явимся вовремя.

Затем Валентин обернулся к Курумилле и сказал ему на арауканском языке несколько слов, которых асиендадо не понял.

Индеец молча встал и исчез в чаще леса.

— Вы знаете, — продолжал Валентин, — что обыкновенно я путешествую пешком, но так как теперь мы должны, в сущности, дорожить каждой минутой, я запасся на всякий случай двумя лошадьми.

— Вы ничего не забываете, друг мой.

— Да, особенно когда это касается людей, которых я люблю, — вздохнув, отвечал охотник.

Не более чем через четверть часа в кустах послышался шум, чаща раздвинулась, и на прогалине снова появился Курумилла.

Он вел на поводу двух лошадей.

— На коней, — крикнул дон Мигель, увидя лошадей. — На коней! Время уходит.

— Еще одно слово, — остановил его Валентин.

— Говорите.

— Что, у вас капелланом до сих пор все еще монах брат Амбросио?

— Да.

— Берегитесь этого человека: он предатель.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Хорошо! Я этого не забуду.

— Отлично. Ну, теперь в путь, — проговорил Валентин, вонзая шпоры в бока своей лошади.

И три всадника помчались с головокружительной быстротой.

В тот день, когда начинается этот рассказ, городок Пасо-дель-Норте имел необычайный вид. Колокола звонили не переставая — это праздновалась трехсотлетняя годовщина основания поселения.

Все население дель-Пасо, порядком уменьшившееся со времени провозглашения мексиканской независимости, теснилось в церквах, блиставших золотом и серебром.

Все дома были богато разукрашены, а улицы усыпаны цветами.

К вечеру жители, которых нестерпимая жара тропического солнца продержала в течение большей части дня в заключении внутри домов, вышли подышать острыми благоуханиями, приносимыми легким ветерком пустыни.

Городок, казавшийся пустынным в течение нескольких часов, вдруг как бы пробудился ото сна и снова послышались крики и смех… Места для прогулок заполнила густая толпа народа и в несколько минут таверны наполнились праздношатающимися, которые пили мескаль и пульке, покуривая свои сигаретки и бренча на харабе 47 и виуэллах 48 .

В невзрачном доме, построенном так же как и все соседние с ним дома и расположенном на углу пласа-Майор 49 и калле-де-ла-Мерсед 50 , кутило человек двадцать или двадцать пять; по перьям их шляп, по гордо закрученным кверху усам, а в особенности, по длинным шпагам с эфесами из вороненого железа, в них нетрудно было узнать искателей приключений. Они как воду пили агуардиенте 51 и пульке и в то же время играли в карты; при этом они страшно кричали, стараясь переспорить один другого, клялись, как язычники, и то и дело грозили пустить в дело свои шпаги.

В одном углу залы, занятой пирующими искателями приключений, за столом задумавшись сидели два человека; они рассеянным взором окидывали всю залу и как будто совсем забыли о своих стаканах, до которых не дотрагивались уже более получаса.

Оба они были еще молоды.

Первый, которому было не больше двадцати пяти лет, имел одну из тех открытых, честных и энергичных физиономий, которые вызывают симпатию и уважение.

Его бледный лоб, белое лицо, окаймленное густыми локонами длинных черных волос, большие глаза под густыми бровями, его прямой нос и, наконец, его большой рот, усаженный двойным рядом ослепительной белизны зубов, под тонкими темными усами, придавали ему отпечаток благородства, выступавший наружу еще больше благодаря его слишком скромному костюму.

На нем был костюм лесных бродяг, т. е. Митассес 52 , стянутые у бедер и спускавшиеся до щиколоток; сапоги из ланьей кожи, подвязанные у колен, и яркий полосатый сарапе.

Шляпа из канадской соломы лежала возле него на столе рядом с американским карабином и двумя двуствольными пистолетами; на левом боку у него висел мачете, а рукоятка длинного ножа торчала из-за голенища его правого сапога.

Товарищ его был человеком маленького роста, коренастым и, судя по его развитым мускулам, он должен был обладать необыкновенной силой; его лицо, черты которого были довольно вульгарны, носило насмешливое и хвастливое выражение, внезапно исчезавшее и уступавшее место некоторому благородству, когда под впечатлением сильного волнения брови его хмурились, а взор, обыкновенно затуманенный, загорался энергией.