– …поднимай полуэскадрон – инструктировал Саввича премьер – Да, в ружье. Пошли с ними толкового обер-офицера в Царское. В казармы лейб-гвардейского гусарского полка. Что случилось? Распутина избили и ограбили какие-то варнаки из гусар. Да, того самого. Откуда я знаю, что гусары? У меня на столе их погон лежит оторванный. Да и свидетели есть. Пусть офицер заглянет к местному околоточному. Опознать?

Столыпин посмотрел на меня, спросил – Опознать нападавших сможешь?

– Темно было, но попробую.

– Распутина я к тебе отправлю, ты там выстрой шефский эскадрон, осмотри форму, да на предмет синяков и ран. Кто отсутствует – сразу в розыск. Думаю, много нам сразу откроется.

Ольга Борисовна, наконец, ушла. А я завел с задумчивым Столыпиным осторожный разговор о газете Слово. Дескать, вполне себе нормальное издание, никакой крамолы в ней нет.

– Тебе какое дело до них? – премьер мысленно был где-то далеко, видимо тоже сводил счеты с НикНиком – ни одному мне успел нагадить Великий Князь.

– Хочу купить газетку то – больно глядеть, как мучаются репортеры то… Оголодали.

– Эти оголодавшие лезли туда, куда не следует!

И я, кстати, тоже.

– Куда же?

– Раскапывали подряды – кто кому чего…

А ну да… Как там говорил Салтыков-Щедрин? Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют. А подряды – это то место, где воруют больше всего.

– Я ужо им покажу! Буду держать в ежовых рукавицах.

– Ну раз так… Скажу, чтобы сняли запрет – Столыпин достал из жилета часы-луковицу, посмотрел время – Спускайся к парадному подъезду, сейчас сани дворцовые подадут, домчат до Царского вмиг.

О как премьеру припекло.

Уже в дверях Столыпин меня тормознул:

– Так, стой! А откуда у тебя деньги на газету? Да и дом ты купил большой в Питере. Мне докладывали.

Быстро так настучали.

– Так жертвуют то людишки то! – я снял очки, посмотрел Столыпину глаза в глаза – Куды деньжата то девать?

Премьер лишь махнул рукой.

Но тут уже я остановился:

– Сам то не хочешь дать на богоугодное дело? Вернется стократ.

– Это какое же?

– Да беспризорных много по городам и селам. Людишки мрут, а их детки христарадничать идут. Или вообще на улицы с кистенем. По Лиговки не пройти – подскакивают сзади какие-то шкеты, бьют по голове. Потом обирают сумлевшего. А по малолетству в тюрьму их низзя.

– Знаю об этой беде – делать то что?

– Дак трудовые общины. Набрать отставников военных, да пущай работают, по мастерству какому, за животинкой ходят, доглядывают. Сделать такие общины в каждой губернии, а в Московской, да Питерской две али три.

– И что же… – Столыпин с любопытством на меня посмотрел – Ты готов этим заняться?

– Готов. Токмо денег дай.

– Да… все денег просят – премьер вздохнул – Ладно, давай так. Сделай одну образцовую детскую колонию… эх, слово то какое неприличное. Пусть будет община. Средства на это мы найдем. Я приеду, посмотрю. Если все ладно, откроем финансирование из бюджета.

– Мудрено говоришь, но я понял. Сделаю и позову.

– Вот, извольте видеть, шестеро с покоцанными рожами, у второго справа один погон новей другого.

Я осмотрел через щелочку собранных на гауптвахте. Один был ну настоящий гусар, в доломане, расшитом золотыми шнурами, со смушковыми обшлагами и всей этой бижутерией на груди. Вот только вместо твердо ассоциирующегося со словом «гусар» кивера была меховая шапка с кокардой и султаном. Остальные были одеты в обычные армейские гимнастерки, шаровары и бескозырки, разве что с гусарскими розетками на сапогах.

– Чегой то он, с парада?

– Никак нет, с дежурства. Вчера заступил, сегодня, как сменился, его и определили сюда. Я так думаю, непричастен.

– Угу. И вон тот, с синяком на пол-лица тоже.

– Это почему?

– Дак сразу видно, лошадь копытом приложила, человек так не сможет.

– А что остальные?

– Вроде похожи. Тока они все на одно лицо, волосы русые, морды бритые, усатые. Поди разбери, темно было. Вот что, милай, давай тех двоих в сторону, а я с оставшимися поговорю.

Начальника царскосельской гауптвахты от моего обращения «милай» к полицейскому чиновнику аж перекосило, ну да ничего, потерпит. А вообще странное дело – что в армии, что в университете я таким наглым да эпатажным не был. Мог при случае съязвить или подраться, но чтобы вот так, нахрапом? Интересно, а это может быть воздействием тела реципиента? Биохимия всякая, гормоналка, они ведь никуда не делись?