– Я уж забеспокоился, – сказал он. – Что ты искала в камине?

– А… – Амалия нащупала на груди медальон с портретом сына. – Как-то глупо получилось… я его уронила… а он упал и закатился в какую-то щелочку. Еле нашла, – добавила она. – А ты зачем пришел? – и в голосе ее зазвенели не свойственные ей подозрительные нотки.

– Ты же скоро уезжаешь, – сказал Анри.

– Завтра, – кивнула она.

– Понятно.

В комнате наступило молчание. Амалия поежилась. Камень внезапно стал казаться ей таким тяжелым… Она подумала, что он вот-вот прорвет карман и выкатится наружу, но этого не случилось.

– Можно я возьму себе Скарамуша? – наконец спросил Анри. – Раз уж ты уезжаешь…

– Конечно, – поспешно ответила она. – Бери.

– Ты на меня больше не сердишься? – на всякий случай спросил он. – Я знаю, я не такой, каким ты хотела бы меня видеть, но…

– Нет, – искренне сказала она. – Нет, я на тебя не сержусь.

– Тогда прощай, – сказал он. И двинулся к двери, ни разу не обернувшись.

Только когда он ушел, Амалия внезапно поняла, что самого главного она так и не успела сказать ему. То ли потому, что забыла, то ли ее отвлек камень. Она сорвалась с места и выбежала из комнаты.

– Анри!

Солнце в оранжевой дымке уходило за Париж. На улицах зажглись первые фонари.

– Анри! Анри, постой!

Его не было. Он исчез.

Больше она не увидела его – никогда. И только цветок барвинка, который она обнаружила на столе, вернувшись в дом, свидетельствовал о том, что этот человек все-таки был в ее жизни.

На следующее утро, тепло попрощавшись с Венсаном и Франсуа, Амалия покинула Париж.

Через несколько дней она была уже в Петербурге.

– Баронесса Корф вернулась? – спросил император.

Тайный советник Багратионов поклонился:

– Да, ваше императорское величество.

– В самом деле? Кхм… И она привезла письма?

Начальник особой службы засиял улыбкой:

– Все до единого, ваше императорское величество.

Александр Третий протянул руку:

– Дайте их сюда.

Багратионов с поклоном протянул ему всю пачку.

– Будь так добр, Петр Петрович, помоги мне, – сказал царь, кивая на камин.

Тайный советник поворошил поленья, и пламя вспыхнуло ярче. Бегло просмотрев первое письмо, Александр бросил его в огонь.

– Прекрасная работа, – нараспев говорил он, разворачивая письма одно за другим и швыряя их в огонь, – прекрасная работа… Я думаю, баронесса Корф для вашей службы будет незаменима. А?

Он нахмурился, заметив в одном из писем слово «сладостный», которого он терпеть не мог и никогда не употреблял, считая его чересчур жеманным. Ах, молодость, молодость, что ты творишь с человеком! Александр улыбнулся и бросил письмо в жарко пышущее пламя. Вот ведь оно как: и не любил это слово, однако же употребил и сам не заметил…

– Я полагаю, – сказал Петр Петрович Багратионов, тщательно подбирая слова, – что в некоторых наших делах услуги баронессы окажутся нам весьма кстати… Она умна, хладнокровна, проницательна и при этом обладает внешностью, способной обмануть любого. Вдобавок она умеет находить общий язык с представителями самых различных сословий и даже, гм, с представителями преступного мира.

– В самом деле? – безразлично заметил царь, бросив в огонь последнее письмо и отряхивая руки. – Что ж, это нам весьма кстати. Ну, Петр Петрович, будь здоров. Жене кланяйся от меня.

Багратионов дошел до двери и в нерешительности остановился.

– Ваше императорское величество, а как же… гм… то условие, которое вы ей соизволили поставить? Что мне ей передать?

Александр кашлянул и пригладил бороду.

– Передай баронессе, чтобы она не беспокоилась, – сказал он. – Развод она получит, и сынишка тоже при ней останется, раз она так хочет. Цари свое слово держать умеют.

И, кивком отпустив тайного советника, он углубился в государственные бумаги, не думая больше ни о баронессе Корф, ни о княжне Марии Мещерской, ни о своей юношеской любви.

Ибо любовь убивает время, а время убивает любовь.

Амалия стояла на мосту, глядя на текущую под ним Неву. Над водой с криками метались чайки, и легкий ветерок шевелил светлые волосы баронессы.

Последнее время Амалию мучила бессонница. Стоило только закрыть глаза, и ей грезились облитые солнцем египетские пирамиды, горы, чье-то знамя, падающее в пыль на поле сражения, усеянном телами павших… Она просыпалась, ворочалась на мягкой постели и, не в силах удержаться, доставала черный камень, внутри которого теплился сокровенный огонь. Но становилось еще хуже. Камень навевал пугающие мысли, от которых Амалии делалось не по себе, и она вновь прятала его. А иногда вдруг думала, что его могут украсть, и тогда липкий страх начинал разъедать ее душу. Надо было как-то кончать с этим наваждением.