– Мне очень жаль, – сказала Амалия тоном, в котором было столько же жалости, сколько в акуле-людоедке. – Но я предупреждала его сиятельство, что инспектор Готье – не тот человек, с которым можно обращаться подобным образом. Его сиятельство не внял мне, и что в результате вышло – вы уже знаете.

– Да, но что нам делать с этим полицейским? – в изнеможении спросил Добраницкий. – Он слишком близко подобрался к вам, это может быть опасно для… для нашего дела.

– Успокойтесь, – промолвила Амалия, – инспектор Готье больше мне не опасен, так же, как, впрочем, и вам. Никакого скандала не будет, и заявлять на наших людей инспектор тоже не намерен. Отныне вы можете вообще о нем забыть.

Добраницкий недоверчиво покосился на Амалию. Как и все чиновники, он нуждался в том, чтобы ему повторили одно и то же сто раз, если не больше, чтобы его убедили, ему доказали, предоставили надежные гарантии и сняли с него всякую ответственность, если что-то вдруг пойдет не так. Мадам уверена, что инспектор Готье больше не будет им мешать? А насколько она уверена? На чем конкретно ее уверенность основывается? Не обманывается ли она? Не может ли инспектор Готье передумать? Он, Добраницкий, лично наводил о нем справки: о, это такой въедливый тип!

Амалия решила, что настала пора положить конец бессмысленному разговору. Она дала понять, что инспектор Готье совершенно переменился, что теперь он покорен ее воле, как воск, что она при желании может отныне вить из него веревки и так далее. При этих словах Иннокентий заметно помрачнел.

«Бедный барон Корф! Такой приличный человек, а досталась ему такая бесстыжая жена. Охмурила инспектора полиции и еще хвастается этим! Ладно бы хоть префекта, а то всего-навсего инспектор… Бесстыжая, право слово, бесстыжая!»

Эти мысли так расстроили чиновника, что он поднялся и стал собираться.

– Вам удалось узнать что-либо относительно писем… э… известного вам лица?

Амалия скривилась, как от зубной боли. Пусть в посольстве не беспокоятся – она точно знает, где теперь эти письма находятся (что было чистейшей правдой), и предпринимает все необходимые шаги для их вызволения (тут Амалии пришлось малость погрешить против истины). Если ей понадобится помощь, она обязательно даст им знать.

– Как только письма будут у вас… – вновь завел свою песню чиновник.

– Да-да, я непременно извещу вас.

– Ну что ж… – Добраницкий повернулся к выходу. – Должен вам заметить, мадам, вами интересуются разные люди…

Амалия насторожилась. Что еще за люди? Добраницкий неодобрительно поджал губы.

– Самые разные, госпожа баронесса. Одного зовут Жером де Сен-Мартен, а другого – принц Луи де Ларжильер. Полагаю, эти имена вам хорошо знакомы.

– Один внук императора, другой внук короля, – как бы про себя проговорила Амалия. – Это все?

– Есть еще некий Люсьен де Марсильяк, журналист, – отозвался Добраницкий. – Но, насколько мне известно, у него нет коронованных родственников.

– Надо же, как печально, – вздохнула Амалия. – Благодарю вас, Иннокентий Петрович. Если мной начнет интересоваться какой-нибудь король или император, пожалуйста, дайте мне знать. – И, сделав опешившему чиновнику очаровательный реверанс, она отпустила его.

«Нет, какова! – кипятился Добраницкий, сходя по лестнице. – Мало ей внука… даже двух… и журналиста с инспектором в придачу… теперь ей и самого короля подавай! Ветреница, интриганка, кокетка! Ах, бедный барон Корф! Что за несчастье иметь такую жену! И какое счастье, что сам я до сих пор холост!»

«Что это с ним? – думал пораженный Тростинка, глядя вслед Добраницкому, который пулей вылетел за порог, даже не надев на голову шляпу. – Знать, отшила она его, не меньше!»

Но тут вернулся нагруженный свертками Франсуа, и все мысли Тростинки переключились на приближающийся обед.

Амалия прилегла в спальне отдохнуть. Но отдыха не вышло. В голове крутилась одна и та же навязчивая карусель:

«Письма, письма, что мне делать с письмами? Сжег, спалил, уничтожил!.. И еще теперь сокровище бабушки… как там ее… И зачем я вообще ввязалась в это дело? Полон дом проходимцев… Но, может быть, сокровищем действительно окажется что-то очень ценное, что поможет мне вернуть расположение императора? Потому что, если я вернусь без писем… – Она даже в мыслях проглотила хвост фразы: «…то могу не возвращаться вообще». – До чего утомительный день… Раненый принц воров… Потом нападение… Что же все-таки за книга была выбрана для кода? – Она повернула голову и посмотрела на том, в который спрятала извлеченные из шкатулки листки. – Боже мой!.. Библия!»

Дверь приотворилась, и в проеме показалась физиономия деревенского увальня. На ней была написана озабоченность, и Амалия тотчас поднялась.

– Что такое, Тростинка? В чем дело?

– Я думаю, мадам, – шепотом ответил бандит, – вы должны это увидеть.

Чувствуя все нарастающую тревогу, Амалия безропотно проследовала за Тростинкой до самых дверей кухни.

– Ну? – мало-помалу начиная сердиться, спросила она. – Что случилось все-таки?

Тростинка поманил ее пальцем.

– Смотрите сюда, и вы сами все поймете!