Иногда бывает трудно писать честно. Без истины, без откровения, о том, чем есть вещи на самом деле - это всего лишь больше лжи. Больше теней в недостающей плоти.

Было написано в Иезекииле[1], я думаю: "...я делаю кровь вашей судьбой..." Это Бог сказал, не я. И если Бог не может раскрыть правду, то кто может?

Таким образом, я предполагаю, что это ТО, что есть на самом деле. Я предполагаю - это моя кровь.

* * *

Смит не был уверен, что сделает это; он подошел с теми же чувствами, что и у осмелившихся детей, бросающих взоры на дом с привидениями.

СЕКС-ШОУ! хвастался знак в синем неоне. ЛУЧШИЕ ДЕВУШКИ В ВАШИНГТОНЕ!!! ЮНЫЕ КРАСОТКИ! СЕКС-ШОУ, СЕКС-ШОУ, СЕКС-ШОУ!!!

Место называлось "Наковальня"; Смит улыбнулся очевидной символике. Он вспомнил его, как один из многочисленных бездонных баров, которые вклинились в городской "порноквартал". Хотя теперь, казалось, что "Наковальня" доросла до более продвинутого дизайна. Смит смутился. Что по прошествии стольких лет привело его обратно? Он был писателем; он хотел писать о реальных вещах, реальной правде в реальном мире. Он хотел суть, а не сказки; он хотел людей и жизни, и честный опыт, а не картонных персонажей и диалогов из мыльной оперы. Он полагал, что его профессиональные взгляды были его испытанием. Итак, он был здесь. Разве не лучшее суждение, в некотором смысле, называется трусостью?

Музыка зарокотала наружу, на улицу, едва он открыл дверь. Смит протиснулся через толпу в кирпично-арочный вход, вытянув шею, чтобы ощутить глубину "Наковальни". Как оказалось, $25 "за вход" не подрывали бизнес - люди платили и застревали тут надолго. Смит приходил сюда с друзьями несколько раз в колледже. Сейчас это место казалось больше тех, расширенных пещер из планировки, которую он помнил. Главная сцена была вся в застойной дымке бликов, подчеркнутой разноцветными прожекторами, установленными, чтобы пульсировать в такт с музыкой. Вокруг всего этого, в неровных концентрических кругах, были расставлены десятки столов и стульев. Сцена была пуста, за исключением барного стула и арканной петли, подвешенной к потолку. Петля отбрасывала тень, словно орудие палача.

Двое полицейских с каменными лицами поглядывали на малолеток возле бара, но ни один не казался озабоченным. Временная отстраненность, - подумал Смит. Здесь они были невидимыми изгоями. Чужаками в пропасти Джубала[2].

Большой видеоэкран - развлечение между актами представления, скруглял один из углов. Смит поморщился. Это было "блюдо местного производства"; вы всегда можете определить это по следам уколов на руках девочек, и вынужденным улыбкам, полным выбитых зубов. Зернистый кадр увеличивал со спины красноречивый крупный план неистового совокупления. Затем переместился к голове девушки, раскачивающейся на столе. Была ли она в "отключке"? В конце концов член был извлечен и предложил ей свой обязательный "на лицоус кончиниус". Штука высшего качества, - подумал Смит.

Сознательно он хотел уйти - это была не его территория. Такие места как это, были опасны и не в его вкусе. Здесь продавали наркотики; процветала проституция. Драки вспыхивали на регулярной основе. Здесь даже несколько раз были полицейские рейды. Но в глубине души, Смит хотел увидеть – ему это было нужно – как будто увидев, он смог бы проверить действительность, которую преследовал, чем бы она не была. Он тоже был чужаком, этаким чистюлей-праведником в логове порока. Этот дискомфорт взволновал его; он заставил его чувствовать себя, чем-то большим, чем писатель. Трусы умирают тысячу раз, - подумал он и чуть не рассмеялся. Но когда он начал искать столик, кто-то схватил его за руку и развернул к себе. Какая-то девушка внезапно закричала ему в лицо:

– Эй-эй! Это ты! Боже мой, я не видела тебя сто лет!

Замерев на мгновение, ментальные щупальца начали копаться в его памяти. А затем - узнавание. Он знал эту девушку.

– Лиза? – спросил он.

В свое время он втрескался в нее, как ребенок, но любовь не прогрессировала тогда из-за страсти на расстоянии. Ее странная стрижка и глянцевый сине-виниловый плащ делали ее похожей на какую-нибудь поп-баронессу. Это сводило его с ума, увидеть ее в таком контрасте; в школе она всегда была одета как дочь министра.

– Лиза, - наконец сумел выдавить он.
– В последний раз я видел тебя в...

– Старших классах, - закончила она.
– Знаю, знаю. Десять лет.

Смит ощутил какое-то радушие, но прежде, чем он смог заговорить, она дернула его сквозь толпу за руку. Они встретились так быстро, что он не успел изумиться. Он не переставал удивляться, что Лиза делает среди всех этих людей, в этом извращенном месте.

Она провела его к столику с пометкой ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО, затем заказала два пива у блондинки с "ирокезом", в оранжевых стрингах и с блестящими сосками. Когда Лиза смотрела на него, она, казалось, улыбалась сквозь бледную ауру. Смит почувствовал удар летящего камня в лицо; это была самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел.

– Удивлен увидеть меня?
– спросила она.

– Я, э-э, - ответил он. Затем покачал головой.
– Ты выглядишь так же хорошо, как в '83-ем.

– Действительно?

– Ну нет. На самом деле, ты выглядишь лучше.

Она наклонилась к нему застенчиво, будто собираясь сказать секрет. Тонкий аромат поплыл вверх: запах чистых волос и намек на духи, которые Смит нашел сильно возбуждающими.

– Ты знаешь, что действительно удивительно, - восхитилась она.
– То, что я ковырялась в подвале сегодня, и нашла один из моих старых ежегодников. Я открыла его и первое лицо, которое увидела - было твоим. И вот ты здесь, пару часов спустя, сидишь прямо передо мной.