Я вообще-то не шопологик. Черт, ненавижу это делать. Но за последние пять недель это был самый безопасный способ направить мою неприемлемую одержимость ею.

Посадив Айвори боком к себе на колени, я тяну нас на матрас и откидываюсь на спинку кровати.

Обхватив руками хрупкое тело, ласкаю ее спину.

— Расскажи мне о своем первом разе. Сколько тебе было лет?

Она прижимается щекой к моему плечу, ее голос неуверенный:

— Давай ты первый.

Возмущение давит на горло, но я проглатываю его, напоминая себе, что честность должна исходить от нас обоих.

Целую ее в висок.

— Мне было шестнадцать, как и ей. Подруга на лето. Это было... — Мило. Неловко. Ванильно. — Однообразно. Вскоре после этого мы расстались.

Айвори теребит пуговицу моей рубашки под подбородком.

— Это безумие, если я хочу выследить ее и выцарапать ей глаза за то, что она провела такое небольшое количество времени с тобой?

Из моей груди вырывается смех, когда я сгибаю свою опухшую руку у нее на коленях.

— Если это безумие, то я, наверное, должен быть уже в психушке. — За то, что безудержно, безумно, яростно хочу защищать эту девушку.

Она тихо хихикает, ее пальцы описывают круги вокруг месива на моих костяшках.

— Я хочу помыть твои руки.

— После того как мы закончим.

Сидя у меня на коленях, она прислоняется к груди и обхватывает рукой поясницу, прижимаясь лицом к моей шее, как будто хочет прижать к себе.

Я никуда не уйду.

— Мой первый раз случился со мной, когда мне было тринадцать лет.

Я закрываю глаза и забываю дышать.

— Со мной это сделал друг моего брата на лестнице за моим домом.

Я закипаю. Черт возьми, во мне кипит каждая клетка моего тела. Ее брат старше Айвори на девять лет. Если друг того же возраста, то этому больному грязному растлителю было двадцать два, когда он трахал ее тринадцатилетнее тело.

Все, что могу делать, просто сидеть там, прижимая ее к себе и пытаясь не взорваться в ревущем, пуленепробиваемом припадке ярости.

— Сколько ему лет?

Она приподнимается на моей груди и обнимает меня за плечи, прижимаясь лбом к моему лбу.

— Столько, сколько и тебе.

Я знаю, что сжимаю ее слишком сильно, когда она вскрикивает и впивается ногтями мне в шею. Вопросы накапливаются в моем горле, но я никак не могу произнести и звука, не говоря уже о словах.

Она гладит меня по плечу, словно успокаивает бешеную собаку.

— Я говорила ему «нет», боролась с ним, ненавидела то, что он делал. Теперь я знаю, что это означает, но тогда я этого не понимала.

— Айвори...

— Просто дай мне закончить. — Она отворачивается от моей груди, глядя на дверь в ванную комнату, пока ее пальцы играют с пуговицами на моей рубашке. — После того как это случилось, у меня голова пошла кругом. Я позволяла всем и каждому заниматься со мной сексом, как будто пыталась доказать себе, что я не слабая и не хотела из-за этого плакать, только управлять ситуацией. И каждым из них...

— Сколько их было? — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Она моргает и качает головой. Когда снова моргает, ее глаза блестят от слез.

— Все вышло не так, как я хотела.

— Перестань хныкать и скажи мне, сколько их было?

Ее челюсть сжимается, и она смотрит на меня взглядом, полным слез.

— Я не знаю, ладно? Шестьдесят? Восемьдесят? Больше? Я не слежу, потому что не хочу знать!

Меня тошнит. Черт возьми, я на десять лет старше ее, а шестьдесят — это вдвое больше партнеров, чем было у меня. И это могло быть больше, чем на самом деле.

Ее внимание возвращается в ванную.

— Давай, скажи это. Что я шлюха. Отвратительная шлюха.

Я крепко хватаю ее за подбородок и рывком притягиваю лицо к своему, говоря грубым тоном:

— Никогда больше не говори за меня.

Когда я отпускаю ее, она подтягивает колени между нами, впиваясь упругой задницей в мои бедра, продолжая сидеть боком на моих коленях. Ее ноги дергаются, чтобы крепче сомкнуться, когда она вновь глядит в сторону ванной комнаты. Моя первая мысль — ей нужно в туалет. Но, судя по разговору, я знаю, что происходит что-то еще.

Я заправляю ей волосы за ухо и провожу пальцами по шее.

— Прескотт... прикасался к тебе или занимался с тобой сексом до моего приезда?

Она обнимает колени, ее лицо темнеет.

— Нет.

Я так не думал, но то, что она была застигнутой в таком положении, вероятно, нанесло ущерб ее чувствам.

— Скажи мне, почему ты так пристально смотришь на ванную.

Ее ресницы опускаются вниз.

— Мне бы очень хотелось... принять душ.

— Почему?

— Я грязная, — шепчет она.