Я наклоняюсь ближе к нему и беру его другую руку в свою.

— Короче говоря, я сорвался туда и во всем признался ее родителям, — говорит он. — Они должны были знать, почему их милая, красивая, умная и жизнерадостная дочь была эмоционально разбита.

— И как они это восприняли?

— Плохо. — Зейн качает головой. — Они попросили меня немедленно уйти и запретили подходить к их дочери.

— Сейчас она в порядке?

— Нет. — Он опускает голову. — Из-за аварии Мирабель страдает недостатком кислорода и постоянным нарушением работы мозга. Она не может говорить, не может ходить. Все, что я знаю, что она живет в частном медицинском учреждении в Северной Калифорнии. Я нанял частных детективов, чтобы попытаться найти ее, но все они пришли с пустыми руками. Это место охраняется лучше, чем Форт Нокс (Примеч.: Форт Нокс — военная база США, на территории которой расположено хранилище золотых запасов США). Я никогда больше ее не увижу. Никогда не смогу извиниться. Для нас обоих это никогда не закончится.

Я забираюсь к Зейну на колени, не в силах больше видеть его болезненный взгляд и, обняв за шею, целую его лицо.

— Мне так жаль, Зейн, — шепчу я ему на ухо.

— Ты так сильно напоминаешь мне ее. — Его голос слегка дрожит. — Но клянусь, Далила, не поэтому...

— Я знаю.

Он вдыхает мой аромат, а затем выдыхает, ничего не говоря.

И я понимаю это сейчас.

Вечеринки, жизнь одним днем, неподчинение. Все это было огромным посылом «на хрен» ужасных обстоятельств, которые ему преподнесла жизнь. С одной стороны, он имел все, а с другой — у него ничего не было.

Я соскальзываю с его колен и сажусь рядом, держа Зейна за руку.

— Причина, по которой я рассказал тебе все это, — говорит он, — в том, что последние несколько лет я был гребаным испытанием для команды, для тренера, для любого, кто пытался меня обуздать. И в этом году мне сказали, что владелец подумывает вышвырнуть меня из команды, если я не исправлюсь. Так что у меня приказ — никаких пьянок, никаких женщин, никаких вечеринок, по крайней мере, ничего публичного. Команда уже потратила целое состояние, чтобы очистить мою репутацию. И «Пумы» еще молодая команда, поэтому они не могут позволить себе еще больше негативной рекламы, в связи с этим они выдвинули мне ультиматум.

— Они могут просто вышвырнуть тебя? У тебя нет контракта?

— Не могут, если только не возникнет непредвиденное обстоятельство или что-то в этом роде, — фыркает он. — Большинство контрактов не содержат положений, которые бы препятствовали сокращению.

— Это несправедливо.

— Жизнь несправедлива, красотка.

И это правда.

Зейн откидывается назад, ложась на плед, и я сворачиваюсь калачиком на его руке, где мне приятно и тепло.

— Поэтому причина, по которой я не смог взять тебя на гольф в воскресенье, — говорит он, — в том, что публично я пытаюсь идти по прямой линии, по крайней мере, до конца сезона. И тогда я покончу с «Пумами». Мой контракт истекает в конце этого года, и тогда я буду свободным. Я готов к смене обстановки.

— Я понимаю.

— Мне бы так хотелось появиться с тобой открыто, потому что, думаю, с тобой классно тусоваться, — говорит Зейн. — Но я просто не могу. Пока не могу. Скоро начнется футбольный сезон, а мне сказали, что они все еще решают, вышвырнуть меня или нет. Я не могу совершить ошибку. Не тогда, когда я так близок к цели.

— Так почему же цветы, вино и частный пляж?

Зейн пожимает плечами.

— Это знак уважения. Я хотел, чтобы ты знала, что ты особенная, не просто половой партнер. Ты можешь не быть моей девушкой, но ты что-то значишь для меня. И я ценю, что ты терпишь меня, потому что знаю, что я не самый спокойный и приятный сукин сын.

Я вздыхаю, улавливая легкий аромат лосьона после бритья, который остался на его коже. Я буду скучать по этому запаху. Если бы я могла поймать его и забрать с собой, я бы сделала это.

— Каким одеколоном ты пользуешься? — спрашиваю я как бы между прочим.

— Что? — бормочет Зейн.

— Ты очень хорошо пахнешь. Мне просто любопытно. Не бери в голову. — Я прижимаюсь щекой к его хлопковой рубашке.

Зейн запускает пальцы в мои волосы, и мой вопрос остается без ответа. И, возможно, таким образом жизнь напоминает мне жить сегодняшним моментом. Я никогда не узнаю, как называется одеколон Зейна, и, вероятно, никогда не вернусь на этот частный пляж в это уединенное место.

Сейчас все, что у нас есть — этот момент. И, может быть, сейчас это все, что нам нужно.

Зейн

— Между прочим, дом Рут продан.

Через пассажирское окно луна освещает лицо Далилы. Мы возвращаемся в Лагуна-Палмс во вторник ночью с песком в обуви и остатками пляжного оргазма в венах.

Мы занимались любовью на пляже.

Не трахались.

Это было намного большее.

Не было намеков на пошлые разговоры. Далила не просила этого, и я не обращался с ней, как с каким-то сексуально озабоченным животным. Это был медленный и чувственный секс, который что-то значит.

Секс, которого у меня не было после Мирабель…

— Мы должны выехать к концу июля, — добавляет Далила.

Мой желудок скручивается в узел.

— Ого, это удар ниже пояса.

— Правда? — Она игриво толкает меня локтем.

— Думаю, нам просто нужно максимально использовать оставшееся время, — предлагаю я. — С этого момента мы заключаем договор.