– Да, хреново, когда родная дочь… Не по-православному.

Дарья с ужасом смотрела, как в округе загорался один дом за другим. Отец кинулся к бочке, схватил валявшееся ведро, зачерпнул воды и, коротко размахнувшись, плеснул на крышу дома. Дарья последовала его примеру, пробегая мимо отца, расслышала едва разборчивое:

– Мне все равно здесь не жить. А вам с матерью…

Она не знала, что ответить, лишь черпала воду и передавала полные ведра отцу, стараясь не смотреть ему в глаза. Два партизана забежали в калитку, один ткнул пальцем в труп Углева: «Этот?», на что второй кивнул. Они схватили покойника за подмышки и куда-то поволокли, но потом бросили.

Как рядом с отцом оказалась Лоза – его любимая кобыла, Дарья не заметила, только родитель лихо вскочил в седло, поднял коня на дыбы, крикнув на прощанье:

– Дарья, береги мать, даст бог, скоро вернусь, глупости не делай. Потом поговорим. Смотри у меня!

С этими словами он ускакал, Батый еще какое-то время отдавал приказы, мертвого Углева привязали веревкой к лошади и уволокли за ворота. Куда делся Гимаев – Дарья не заметила.

Из оцепенения ее вывела мать, прокричав в самое ухо:

– Не стой, дура! Иди в дом!

Перед глазами девушки все еще волочился весь в пыли за лошадью мертвый Углев. Ничего подобного ей видеть не приходилось.

Федор метнулся к окну, потом быстро отпрянул:

– Кажись, сюда хозяйка направляется. Емельяновна собственной персоной. Ума не приложу: что тута ей понадобилось. Хлам ведь один!

– Хлам, да не один, – ответила Манефа, кивнув на таракановский сундук, возвышавшийся посреди сарая.

– Думаешь, видела?

– Вдруг рано просыпатся, всяко быват.

Манефа взглянула в окно, согласно качнула растрепанной головой, принялась застегивать кофточку.

– Ну, видала она… али нет – про то нам неведомо. Однако, идет…

– Говорят, стучит она помаленьку, доносит этим… Партейным уполномоченным. Кто кулак, а кто нет… Может, перепадает ей за это. Грош какой-нинабудь. Про нас точно настучит, ежели увидит.

– Ты оставайся здеся, хоть в тот угол забейся… Да сундук спрячь куды-нинабудь. Сарай-сараем, а барахла эвон сколько! Мне-то бояться нечего, я баба бездомная, мне ночевать негде, постараюся отвлечь.

С этими словами Манефа исчезла, а Федор встряхнул головой: не привиделось ли ему то, что случилось в эту ночь?!

Даже ущипнул себя.

Он, Федор Чепцов, пристрелил своего лютого врага – Глеба Еремина. Думал, на душе легче станет, но – не тут-то было! Словно почву у себя из-под ног выбил тем самым выстрелом.

…В темноте, перед самым рассветом они с Манефой вошли в деревню. Оголодавшие, изможденные, кое-как держась на ногах. Но – с сундуком! Федор чувствовал – не одна жизнь еще оборвется из-за этих таракановских сокровищ.

Тайник он обнаружил случайно: сунул как-то руку в лисью нору, а там… Кое-как выворотили с Манефой из земли. Хорошо, лошадь была – без нее бы никак. Оказалось – сокровища кулака Тараканова.

Сам владелец за ними вскоре явился, завязалась перестрелка.

Потом ГПУшник Еремин попытался отобрать. Тоже пулю схлопотал, как и Тараканов.

Свою деревню он не узнал. Огурдино напоминало пепелище. Запах гари чувствовался везде, кое-где дымились головешки. Сердце от увиденного сжималось. Поплутав, решили остановиться в сарае Емельяновны, манефиной соседки. В темноте кое-как пристроили сундук, Федор только вытянул ноги на сене – сразу уснул.

Сколько проспал – не помнит. Проснулся, когда солнце светило вовсю. Оказался почему-то раздетым и в обнимку с Манефой, которая – в одном исподнем. Увидел ее, хотел сначала оттолкнуть, но женщина не спала, прилипла к нему, стала осыпать поцелуями.

Двое истосковавшихся по ласке прижались друг к другу так, словно ближе их никого не было на свете. Накопилось любви столько, что за один раз не выплеснуть. И откуда только силы взялись! Устраивали короткие передышки, потом – снова и снова. Каким ветром их прибило друг к другу?

Федор ни о чем не думал в эти минуты, Манефа тихо постанывала, и что-то неразборчиво нашептывала, все целуя и целуя его. Блаженство продолжалось до тех пор, пока Федор случайно не разглядел в окне приближающийся силуэт Емельяновны.

Все помнилось смутно: как удалось с первого раза взорвать Чивилинские хоромы, как оттуда стали выскакивать в горящем исподнем красноармейцы, а их из винтовок снимали храповские стрелки, как потом увидел на гимнастерке Еремина перешитую пуговицу [1] . Все перевернулось в нем с этой пуговицей, завертелось, и уже не остановить… Все!