— Это печь, — ответил на мой не заданный вопрос Бастиан, — сейчас растопим.

И его жена стала брать дрова, укладывать в печи, а затем поджигать их. Сначала наш сегодняшний дом заполнился едким дымом, из-за него у меня даже немного засвербело в глазах, и будто кто-то до боли осушил горло, от этого я невольно кашлянул. Бастиану это показалось смешным. Но вот его жена всё так же закутанная была сконцентрирована на своем занятии. Спичка за спичкой, и дерево начало загораться и трещать, жена, как её звать я ещё не знал, стала активнее подбрасывать дрова, дыма становилось меньше, а тепла больше. Не знаю от чего было оторваться труднее, от настоящего огня, которого я никогда не видел раньше, или теплоты, исходящей от железной бочки, особенно приятной сегодня, практически заглушавшей голод. Я рухнул на пол, на задницу, и всматривался в дырки в металле, свозь которые можно было видеть, как внутри танцует огонь, заставляя дрова щелкать. Из носа покатились сопли.

Первым сбросил верхнюю одежду Бастиан, на улице был ещё день поэтому не сложно было рассмотреть его лицо: оно так и осталось красным, почти бордовым, этот цвет сильно выделял его белые зубы и голубые глаза, его волосы и правда были почти белыми, точно не седыми, но очень светлыми. Без куртки он оказался очень худощавым. Как и его жена, имевшая волосы каштанового цвета были коротко пострижены, лицо было красивым, она понравилась мне гораздо больше лица Бастиана, хотя может и он не так плох, но раз насторожился мой отец, то нужно и мне.

— Ой, наконец, — сказала жена Бастиана, разматывая шерстяной шарф, — хоть вздохнуть нормально можно. Не знаю сказал ли вам мое имя этот дядя, меня зовут Грета.

Родители поздоровались с ней, отец стал разбирать наши вещи, достав бутылку воды, он показал её всем, это был кусок льда в пластике.

Тем времен тепло стало брать надо мной верх, а глаза слипаться, но тут Грета подсунула мне кусок еды, что-то красно-коричневое, это был кусок сушеного мяса. Раньше я этого даже не видел, а не то чтобы ел.

— Наверное ты здесь самый голодный, — с улыбкой сказала она, — ты только не торопись, чем медленней ешь, тем быстрее наешься.

В этом доме не было не то чтобы интернета, не было даже электричества, я уже буквально лег на пол, взрослые были заняты своим, а на меня накатила такая грусть и страх, что я почти заплакал, но то ли я сдержался, то ли заснул, сейчас я не помню.

Я проснулся от шорохов, которые издавали уже поднявшиеся родители и их спутники. В доме было так же тепло, как в нашей квартире всего лишь один день назад, мне даже не верилось, что прошло так мало времени, по ощущениям казалось мы скитались не меньше недели. В окнах, через деревья проглядывалось черное небо, а комната была залита слабым оранжевым светом от тлеющих углей.

Я медленно, чувствуя незнакомую слабость поднялся с пола, на котором спал и ощутил странную боль во всём теле, хотя не удивительно, особенно если спать на деревянном полу ещё и в такой, то ли сидячей, то ли лежачей позе. Уже было понятно, что нам нужно будет уходить отсюда, но мне совсем этого не хотелось, одно чувство от предстоящего холода выбивало всякое желание делать хоть что-нибудь. Кстати есть на удивление не тянуло.

Все собирались молча, женщины укутывались посильнее, мужчины перевязывали ботинки, только я, натянув свой головной убор, был уже готов, потому что я из своей одежды снял только капюшон с тех пор как мы оказались в этом доме. Но тут опять меня остановила мама и перевязала веревки на моей шапке так как ей казалось удобней, а в вдобавок сверху намотала шерстяной шарф, который, наверное, одолжила Грета, он колол лицо, дышать было труднее, да и видно через него почти ничего не было, потому мама оставила только тоненькое отверстие для глаз.

Бастиан, как и когда мы заходили, первым открыл дверь, в дом повалили, будто бы ожидавшие под дверью клубы мороза.

Мы возобновили свой путь, я уже знал, что нужно было дойти до машины Бастиана и уже на ней ехать до самой границы. Под ногами хрустели ветки и листья, ветра не было, а небо начинало краснеть, я шел, видя в основном задницы взрослых и они были моим ориентиром. Шарф не давал видеть больше.

Не знаю сколько мы прошагали в километрах, но по времени прошло несколько часов, на улице стало совсем светло, из-за непривычки у меня разнылись заработанные вчера мозоли, я уже начинал злиться на отца, ведь можно было как все улететь в Америку, как говорила мама, а вместо этого я иду и трясусь, не зная, как поставить ногу, чтобы не наступить в очередной раз на свои, пока защищённые слоем кожи раны.

Кажется я заметил человеческую фигуру. Хотя вряд ли, откуда люди на никому не нужной пустынной и приграничной зоне, так что мысль о каких-то преследователях я быстро отбросил, да и Бастиан, которого я уже считал знатоком Польши вел себя спокойно и даже не оглядывался.

Так продолжалось ещё некоторое время, буквально несколько минут, но вдруг Бастиан, казалось, без причины остановился, мой отец вроде только-только хотел спросить в чем дело, но через несколько мгновений это стало ясно и без вопросов.

Из ниоткуда стали появляться люди, которые окружали нас и явно не для того чтобы приветственно обнять, они говорили что-то, но я не понимал ни слова, польский язык за день я и не мог бы выучить, к тому же я не видел ещё ни одного поляка. Одетые в лохмотья, грязные, намного грязнее нас всех и вооруженные ножами, они повышали голос, что-то кричали, а кто-то из них смеялся, оголяя свои то ли гнилые, то ли просто грязные, будто от угля зубы. Не знаю, как так получилось, но мне не было страшно, наверное, боль ногах заглушала всё остальные чувства. И снова это. Я повалился на землю от того, что опять кто-то потащил меня за капюшон, на этот раз это был отец. Он закинул меня в середину уже нашего кольца из четырех человек.