В начале сентября того же года Эдмунд Донн, имея на руках официальное постановление об эксгумации, пригласил Сару Пембертон прогуляться вокруг водохранилища. Произошло это в чудесный солнечный день… В Нью-Йорке случаются такие дни ранней осенью — они напоминают нам, каким должно быть лето. Воздух тих и прозрачен, как вода в море между приливом и отливом. Солнечные лучи, падая под каким-то необыкновенным углом, высвечивают каждую деталь ландшафта, делая ее удивительно выпуклой и рельефной. Все вокруг приобретает необычайно живой цвет, становится значительным и ярким. Донн тщательно приготовился к ответственной встрече, а погода стала его верным союзником. Только что пробило четыре часа пополудни. Ноа Пембертона, новоиспеченного ученика общественной школы, мать забрала с занятий в три часа… Донн приехал на Тридцать восьмую улицу во всеоружии — он купил мальчику модель шхуны, мастерски выполненную из полированного черного дерева. Вся оснастка игрушечного судна была как настоящая: льняные паруса, латунный якорь, капитанский мостик, даже руль — и тот был на месте. Игрушка, вероятно, обошлась бравому капитану в кругленькую сумму. Ноа ухватил подарок обеими руками, и вся троица отправилась к водохранилищу.

Всех остальных, то есть доктора Гримшоу. Эмили Тисдейл и меня он попросил подойти к дому Сары Пембертон к пяти и ждать там. За несколько дней до настоящего событии Эдмунд Донн побывал в этом доме с визитом. Он был в форме и провел беседу со слугами. Лавиния Торнхилл была в это время за границей, и слуги чувствовали себя полномочными представителями и защитниками ее интересов… Во всяком случае, им было не вредно убедиться, что миссис Пембертон находится под защитой муниципальной полиции. В определенном смысле это было истинной правдой.

Дело в том. что за две или три встречи, которые Донн имел с Сарой Пембертон, и в результате их практически ежедневной переписки, у этой парочки сложились довольно тесные отношения. Такие пары встречаются у птиц, некоторых животных и, конечно, у людей. Что касается меня, то я уже давно привык жить один и полагаться только на свое собственное разумение, хотя и допускаю, что жизнь идет своим чередом, и, по мере того как меняются желания и сбываются мечты, былые ценности также уходят в прошлое. Наши взгляды меняются в зависимости от обстоятельств. Я не вполне уверен, что полностью разобрался в отношениях, которые связали между собой капитана Донна и миссис Пембертон за несколько предшествовавших описываемому событию дней… Но когда они вернулись домой к ожидавшей их троице и когда в гостиной нам подали заваренный в лучших британских традициях чай, я мог прочитать все совершенно ясно по выражению их лиц, так же ясно, как я читаю газетные заголовки.

Кто-то за обедом, много лет спустя, Ноа Пембертон предположил, что его мать и капитан Донн были знакомы друг с другом задолго до того дня, что, возможно, его отец и Эдмунд Донн являлись когда-то соперниками в своих претензиях на руку его матери. Но это было неравное соперничество, если, конечно, оно имело место, шансы Огастаса и Эдмунда нельзя даже сравнивать. Свои выводы Ноа сделал на основе двух или трех реплик, которые подслушал во время встречи Сары Пембертон и Эдмунда Донна около водохранилища.

«Теперь оба они пропали без вести, миссис Пембертон… и все вернулось на крути своя. Вы превратились в ту же бедную девушку, какой были много лет назад, и снова рядом с вами сидит долговязый парень, вечно витающий в облаках». Я не могу поручиться за точность, но смысл был именно таков.

Что касается меня, то я не считаю эти воспоминания убедительным доказательством. По его же признанию, Ноа Пембертон в тот день был занят очень важным делом. Кроме того, бесстрастность, проявленная Донном, когда я обратился к нему с просьбой помочь разобраться в деле Пембертона, граничила бы в таком случае с бесчеловечностью.

Как бы то ни было, на водохранилище Донн показал мальчику, как по гребешкам волн ориентироваться в направлении и силе ветра и как поставить паруса и руль, чтобы игрушечная шхуна легла на нужный курс.

— Выслушав капитана, — рассказывал мне Ноа, — я лег на живот и легким толчком спустил суденышко на воду. Как это было волнующе! Я часто наблюдал, как другие дети запускали на водохранилище свои кораблики. А теперь у меня был свой — и гораздо лучше, чем у других. Я побежал по берегу к тому месту, куда должна была пристать моя шхуна. Я видел, как она летит по воде, обгоняя ветер, и это мне не очень понравилось. Мне бы больше подошло, если бы она двигалась, пусть медленнее, но галсами. Я начал производить с ней эксперименты и в конце концов добился своего. Моя шхуна двигалась вперед, преодолевая ветер и набегавшие волны. Я застыл на берегу, приложив руку к глазам, и ожидал, когда мое судно пересечет океан и пристанет к причалу, потрепанное штормами и бурями. Вот что я тогда чувствовал и переживал.

— Вы были в курсе наших обстоятельств в то время, — продолжал Ноа. — Я смог легко пережить все обиды и превратности только благодаря своей детской невинности. Я прекрасно понимал тогда, хотя и не был в состоянии выразить словами, что мы потеряли свой общественный статус и спустились на класс ниже. Жили мы милостью моей тетки — пожилой дамы, которая носила парик и не любила и не понимала детей. В школе, хотя одет я был гораздо лучше большинства своих одноклассников, ко мне относились с обескураживающим равнодушием, а точнее, ничем не выделяли из общей массы. Достаточно быстро я осознал, что в классе, где одновременно учатся сорок человек, меня вряд ли выделят за мой неподражаемый ум… в наличии которого меня успели убедить рейвенвудские наставники, постоянно хвалившие меня и превозносившие до небес мои способности. Теперь-то я понимаю, что эти славословия определялись деньгами моего отца. Но, по правде говоря, обстановка в школе меня не испугала. Она, скорее, закалила меня и познакомила с реальной жизнью. Я проникся шумливым духом общедоступного общественного учебного заведения, хотя и не говорил об этом матушке. Каждое утро она отводила меня в начальную школу номер шестнадцать и каждый полдень встречала меня у выхода, чтобы отвести домой. Она очень опасалась, что общение с другими детьми нанесет мне непоправимый вред. Она не доверяла Нью-Йорку и всему, что было связано с этим городом.

Но вернемся к нашим баранам. Пока я самозабвенно играл со шхуной, запуская ее по бескрайней океанской глади, моя мать и капитан Донн сидели на скамейке позади меня и тихо о чем-то беседовали. Потом они начали прохаживаться, и я вполуха слышал отрывки их разговора, когда подбегал к ним, чтобы сообщить, как ведет себя на волнах мое суденышко. Это был в высшей степени странный и страшный разговор. Ничего подобного мне не приходилось раньше слышать, хотя я и воспринимал его без особого анализа… Но постепенно смысл сказанного взрослыми стал доходить до меня. Мне показалось, что безмятежно голубевшее небо вдруг потемнело, хотя это был всего лишь плод моего растревоженного воображения. Моя детская радость куда-то испарилась. Я снова и снова слышал голоса матери и капитана. Мне казалось, что они доносятся с моего нового кораблика, который плыл ко мне с грузом взрослых тайн и зловещих секретов. Я узнал, что мой отец по собственному произволу превратил нас с мамой в нищих, что он сделал это обдуманно. Мы остались без дома и средств к существованию, потому что он так захотел. Все свои деньги он вложил куда-то, и никто не знал куда. Все это удалось выяснить полицейскому капитану. Он специально выбрал погожий день и привел нас к водохранилищу, чтобы сообщить свою ужасную новость. Какой-то следователь написал заключение, я не понимал, какое именно. В нем-то и содержалась самая ужасная из новостей. Что же это была за новость? Неужели мой брат Мартин умер? Я почти перестал дышать, мне не хватало воздуха. Мы что, все должны умереть? Неужели кто-то убил моего отца и брата и теперь собирается отнять и наши жизни? И теперь этот кто-то придет за мной?