— Где он практикует?

— Не имею понятия. Я не видел его и ничего о нем не слышал уже много лет. Хотя, если бы он работал на Манхэттене, то я наверняка знал бы об этом.

Доктор Мотт являлся выдающимся представителем своей профессии. Это был красивый, стройный и подтянутый человек, сохранивший, несмотря на возраст — ему не меньше семидесяти, — хорошую осанку. У него темноватые с густой проседью волосы, носит усы. На нем было пенсне, сквозь стекла которого он внимательно оглядывал каждого из нас по очереди, не прерывая разговора. Должно быть, с таким же вниманием он осматривал своих пациентов. Мы приехали в дом к старому доктору на Вашингтон-плейс.

Донн спросил у Мотта, когда он познакомился с Сарториусом.

— Он работал в санитарной комиссии столичного управления здравоохранения. Я же был председателем этой комиссии. Это было в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году… В то лето комиссия ожидала большой эпидемии холеры. Мы чистили трущобы, навели порядок в вывозе отходов и провели ряд мероприятий по защите от заражения источников питьевой воды. И нам удалось предотвратить вспышку, подобную эпидемии тысяча восемьсот сорок девятого года. Простите, но я не совсем понимаю, почему все эти сведения интересуют полицию.

Донн откашлялся.

— Миссис Пембертон попала в затруднительное положение. Дело касается прав на недвижимость. В этом деле замешаны местные власти. И мы собираем все документы, чтобы дать делу законный ход.

— Понятно. — Доктор Мотт повернулся ко мне. — А что, пресса тоже всегда вмешивается в подобные дела, мистер Макилвейн?

— Я приехал к вам как друг и советчик миссис Пембертон, — ответил я. — Это сугубо личное дело.

Несколько мгновений я чувствовал на себе оценивающий взгляд доктора Мотта. Я взял пример с капитана Донна, изобразил на лице полнейшую бесстрастность и постарался взять себя в руки. Доктор откинулся на спинку кресла.

— Мы до сих пор не знаем причин возникновения холеры. Нам известно только то, что инфекционное начало содержится в кале и рвотных массах больных. Но вот вопрос о заразном начале… Существуют две теории — теория ядовитой заразы, то есть мнение, что болезнь распространяется через атмосферные миазмы, содержащие некий ядовитый материал. Вторая теория считает, что болезнь переносят микроскопические организмы, так называемые гермы, которые обитают в жидких средах организмов больных. Доктор Сарториус твердо придерживался второй теории, так как, по его мнению, только живые существа имеют способность к бесконечному воспроизведению себе подобных и, только приняв такую точку зрения, можно удовлетворительно объяснить тот факт, что эпидемия, раз начавшись, поддерживает сама себя. Яд, вызывающий холеру, действительно обладает такими свойствами. С тех пор эта точка зрения получила солидное подтверждение в работах месье Пастера во Франции — по ферментации вина в бродильных чанах и, особенно, после открытия доктором Кохом в Германии холерного вибриона. Недавно до нас дошли сведения об этом открытии. Но все дело в том, что доктор Сарториус… ужасно… нетерпим к противоположным мнениям. На наших заседаниях он вел себя вызывающе и грубо. Он глубоко презирал медицинское сообщество, называл нас чайными болтунами… Что делать, героические подвиги теперь, действительно, не в моде. Я лично, как правило, не позволяю себе разговаривать с коллегами в подобной форме. Но компетенцию доктора Сарториуса я не оспариваю. Он был вызывающим, холодным и, естественно, малоуважаемым субъектом в нашей медицинской и врачебной братии. Но мы никогда не подвергали его остракизму, это был блестящий врач, и мы не теряли надежды сделать из него доброго христианина. Это он покинул нас, а не мы его. Но я с жалостью думаю о его пациентах, если, конечно, он еще практикует. Это врач, которому в высшей степени наплевать, кого именно он лечит. Сарториусу безразлично — человек перед ним или корова. Ни один больной никогда не дождался от него сочувственного жеста, слова ободрения — все это не менее важно в нашем ремесле, чем лекарства. Я говорю все это сугубо конфиденциально, естественно, и надеюсь на вашу скромность. Если вы его найдете, то, возможно, он не захочет вас видеть.

Я помню, что после этой встречи мы с Донном шли по Бродвею. Был жаркий день. Воздух, знойный и плотный, казалось, можно было потрогать рукой. Ни ветерка. У каждого магазина, ресторана или салуна стоял характерный для каждого из этих заведений запах. Мы последовательно проходили из облака в облако — кофе, выпечка, кожа, косметика, жареное мясо, а вот потянуло пивом… Не имея на то никаких научных оснований, я под действием этих запахов стал склоняться в сторону миазматической теории заразных болезней. Настроение у нас с капитаном было несколько приподнятым. Мне нравилась походка Донна на длинных, несгибаемых, как ходули, ногах. Этот человек отбрасывал на тротуар очень длинную тень. Близился вечер. Сквозь промежутки между высокими домами на мостовую ложились длинные полосы солнечного света. Из труб вылетали и носились в воздухе частички сажи, оседая на телеграфных проводах. Женщины, нагруженные хозяйственными сумками, толпами выходили из магазинов, привратники свистом подзывали к дверям гостиниц кебы и фаэтоны. Город готовился к наступающему вечеру. Какие разные люди встречались нам на улице! Они шли, шаркали ногами, хромали, просили милостыню, приставали к женщинам, рассказывали анекдоты и слушали, как их рассказывают другие, хлопали в ладоши от избытка чувств. Безногий негр на тележке протискивался сквозь толпу, наезжая на ноги прохожим… Человек, одетый дядей Сэмом, раздавал детишкам конфеты… Длинноволосый проповедник мрачно прошествовал по тротуару, неся на груди и спине плакаты со зловещими пророчествами… Скрип телег, стук экипажей… Возбужденный тем, что нам удалось узнать о докторе, презирающем своих коллег, я с каким-то новым чувством смотрел на мир и чувствовал в душе несказанную любовь к моему городу. Это был мой Нью-Йорк. Мне стало жаль моего пропавшего без вести независимого журналиста, которому был неведом этот Бродвей. Для Мартина город являлся лишь местом, по которому ездил омнибус с призраками.

Могу предположить, что Мартином владела лихорадка преследования, азарт охотника, хотя я не мог понять его. Какое же это холодное, эгоистическое чувство… Такой человек полностью отстраняется от сострадания.

Сарториус, естественно, латинское слово. Но носители этой фамилии — выходцы из Германии. Я узнал это от наборщиков «Телеграм». Эти люди знали все обо всем. В большинстве своем они были старше, чем все наши репортеры, и помнили прежние времена, когда они сами собирали новости, а потом набирали их для газетных полос. К новой профессии журналиста они относились с нескрываемым презрением. Они сводили меня с ума своим вольным обращением с текстами, которые набирали, но, когда мне надо было получить справку, я шел именно к наборщикам. Там, на верхнем этаже типографии, меня просветили, что в средние века в Германии зарождающийся класс буржуазии, стремясь облагородить свои простые немецкие имена, переводил их на благозвучный, по их мнению, латинский язык. Так мельники становились Молиторами, пастухи — Пасториусами, а портные — Сарториусами.

Я рассудил, что наш латинизированный немецкий доктор прибыл к нам с массой других иммигрантов, вынужденных бежать из Европы после неудач демократических революций сорок восьмого года. Медицинское образование он получил в Европе, что могло бы частично объяснить его нежелание близко сходиться с врачами, обучавшимися в Америке. Так как он был участником событий сорок восьмого года, то, скорее всего, вступил в армию Соединенных Штатов, как поступало большинство подобных иммигрантов.

Вы знаете, какие порядки царят в Вашингтоне… Пока главное военно-медицинское управление Соединенных Штатов соберется ответить на ваш запрос, нужда в таком ответе давно минует. Однако рано или поздно ответ все-таки приходит. В данном случае он позволил мне проследить начало пути этого человека на американском континенте. В 1861 году доктор Вреде Сарториус сдал экзамен на кандидатскую степень. Его аттестовали, присвоили звание первого лейтенанта, дали должность помощника хирурга и направили в одиннадцатый пехотный полк второй дивизии Потомакской армии под командованием генерала Хукера. Эта армия воевала под Ченселлорсвилем, Геттисбергом, Вилдернессом, в Споттсильвании и Колд-Харборе.

Его служба в армии была образцово-показательной. Повышение следовало за повышением. Он оперировал в полевых госпиталях под огнем неприятеля. Его нововведения в хирургическую практику вошли в учебники по военно-полевой хирургии. Я не помню деталей, но Сарториус прославился на всю американскую армию. Он ухитрялся ампутировать ногу за девять минут, руку за шесть. Как ни кощунственно это звучит, но такая скорость — а это было время, когда обезболивающие лекарства еще не изобрели, — заслужила безграничную признательность солдат. Сарториус придумал новые способы проведения хирургических операций. Эти способы применяются до сих пор. Его искусство лечить раны головы было общепризнанно, и его приглашали на консультации в особо сложных случаях. Некоторые из его взглядов, вызывавших в то время недовольство начальства, теперь являются безусловными руководствами к действию. Вот таков Сарториус. В те времена повязки на ранах пропитывали коллодием, проще говоря клеем. Сарториус же утверждал, что раны должны дышать воздухом, поэтому их следует открывать, даже если идет дождь. Он использовал раствор креозота для асептики — раньше других. Он изобрел новую модель подкожного шприца. Он настаивал на том, что в послеоперационном периоде раненый нуждается в свежей пище и в ежедневной замене сена в наволочках подушек. Сейчас это вполне очевидные истины, но тогда потребовалось невероятное упорство, чтобы сломить сопротивление военно-медицинской бюрократии. Он ушел в отставку в 1865 году в чине полковника с должности главного хирурга армии. Он был блестящий мастер и храбрый солдат. Очень важно понимать это. Мы говорим о благородных чертах на фоне гротеска. Я не хочу впадать в сентиментальность и утверждать, что карьера доктора Вреде Сарториуса явилась следствием личной трагедии.