— Вам всегда нравились утонченные женщины, — напомнил ему Уортон.

— Отныне они меня не интересуют. — Отрекшись от своих прежних пристрастий, Хью, задумавшись, пальцами стал расчесывать отросшую бороду.

— За мной стоит сила, и она, кажется, не знает о той роли, которую я играю при королевском дворе, поэтому причина ее равнодушия кроется в чем-то ином, — рассуждал он вслух.

— Ну, когда она узнает, кто вы такой, она бросится в ваши объятия со всех ног, — уверенно сказал Уортон.

— Ты думаешь, что вдова графа Джэггера захочет меня? — Хью грустно улыбнулся. — Когда откроется правда, она скорее плюнет мне в лицо.

— Возможно! — Голос Уортона вдруг зазвучал весело. — Ну, если это так, то вам ни за что не убедить ее выйти за вас замуж.

— Она не должна об этом узнать до венчания.

— Вы ведь уже сообщили ей ваше имя.

— Она знает мое имя, но ей неизвестен мой титул. — Он почти почувствовал, как радостно подскочил Уортон от идеи, внезапно осенившей его. — И мне будет неприятно, если она слишком рано узнает об этом, — весьма сурово добавил Хью, догадавшись о намерениях своего слуги.

Уортон что-то пробормотал, нехотя соглашаясь с хозяином, да иначе в итоге и быть не могло. А Хью уже не обращал особого внимания на недовольство слуги, заметив себе между тем, что решит эту проблему позже. Он размышлял теперь, как конкретно выполнить задуманное, то есть обвенчаться с Эдлин, причем с ее согласия. Его план казался рискованным и оттого несостоятельным, но он, как всегда, сумел увидеть, что риск в данном случае оправдан. Он никогда не достиг бы теперешнего своего высокого положения, если бы безрассудно стремился участвовать в каждой стычке с противником. Нет, он детально разрабатывал все свои кампании и только после этого вступал в сражение со страстным желанием победить.

Сейчас он как раз и занимался разработкой подробного плана действий. Сражение последует потом. И он должен сражаться за нее — в этом он был уверен. Такой, как Уортон, мог не принимать во внимание негодования Эдлин. Уортон вполне мог вообразить себе, что она удовлетворится его деньгами и его положением, но Хью так не думал. Хью признавал право Эдлин на те стены недоверия, которые она воздвигла вокруг себя и своей семьи, относился к ним с должным уважением, но тем не менее собирался их преодолеть.

Вся его жизнь состояла из преодоления преград, так что он привык.

— И все-таки это дело не обошлось без колдовства, — сказал Уортон.

Хью понимал, что он имел в виду. Хью и раньше любил женщин, но всегда легко с ними расставался. Для счастья ему нужны были меч и боевой конь.

— Возможно, мой возраст тому виной, — предположил он. — Время уже Торопит меня посеять семена, чтобы успеть увидеть, как они Прорастают и потянутся к свету, прежде чем станет слишком поздно.

— Молодую девственницу, — сказал Уортон цепотом и как бы в сторону.

Конечно, Хью услышал.

— Леди Эдлин сможет выносить моих детей, она ведь плодовита. А! — Он решительно рассек воздух рукой. — Довольно разговоров!

Эдлин его не завлекала специально. Кокетство ей претило настолько, насколько оно вообще могло претить женщине. Его к Эдлин тянула не Простая потребность мужчины-воина в любой женщине, а таинственным образом сама Эдлин. Теперь он твердо знал, что ему нужна только она.

Он полагал, что обычно все монахини одеваются так же, как и Эдлин, — в бесформенное одеяние из грубой ткани поверх плотно прилегающей сорочки. Святые женщины, очевидно, молились, чтобы их грубая одежда отбила всякую охоту у мужчин, когда тех посещали похотливые мысли. Но в случае с Эдлин это не имело никакого смысла.

Да и как это могло бы быть? Ее женственность проглядывала сквозь любую маску. Ее тело заставило бы и ангела согрешить. Огнем лихорадки в воображении Хью вспыхнуло воспоминание о ее грудях, о золотистой коже упругих холмиков, мягкие соски которых молили о ласке. Когда же теперь он видел эти груди прикрытыми монашеской одеждой, он все равно с жадностью разглядывал их, наблюдал за тем, как они поднимались под тканью, как изменяли форму, когда она поднимала руки, чтобы достать что-нибудь с верхней полки. Он мысленно проникал взглядом сквозь грубую материю и наслаждался этим.

Кажется, его могло вылечить одно созерцание ее грудей.

Ее талия и бедра были совершенны. Ее походка возбуждала его. До сих пор он никогда не встречал женщины с такими бедрами, одним своим видом вызывающими желание, но когда-то и где-то Эдлин умудрилась получить их. «Вставай! — мягко двигаясь, словно призывали ее бедра. — Подойди и возьми меня».

И, конечно, как тут не встать! У кого хочешь плоть потребует своего при виде такой женщины!

Он не мог оторвать взгляда от ее ног — самое сокровенное, то, что больше всего притягивало его, находится там, между ними.