Рядом с нами сидела большая еврейская компания. Все молчали, только одна женщина сбивчиво рассказывала своей соседке, как они добирались из Нежина, а теперь вот здесь, потому что Аврам Петрович уже неделю как в армии, а квартира свекрови на Льва Толстого стоит закрытая, пришлось идти ночевать к знакомым, сюда, на Героев Стратосферы. Девочка лет двенадцати, которую она держала за руку, не захотела слушать этот рассказ, скорее всего, не впервые, и сказала:

— Мама, разреши, я лучше стихи почитаю.

— Давай, Элиночка, мы послушаем, — ответила ей мама.

Девочка встала посередине маленького пятачка между телами и громко произнесла:

— Дорогие товарищи, сейчас я буду читать стихи нашего великого земляка, поэта и орденоносца Павла Тычины!

Вот Тычину этого я никогда не любил, совали его во все дыры, он неустанно и громогласно славил партию и колхозы, даже ходил шутливый стишок «Трактор в поле дыр-дыр-дыр, мы за мир, мы за мир!». Но девчонка читала и эти трескучие агитки типа «Партия ведет» очень красивым, звонким голосом, мы с Верой, впрочем, как и все окружающие, заслушались. Оказалось, что у орденоносца есть и про любовь, одно стихотворение про панну Инну очень мне понравилось.

— Прямо настоящая артистка! — восхищенно прошептала маме девочки соседка. — Вы ее, Фира Исаковна, обязательно отдайте на артистку учиться. И имя у нее какое красивое: Элина Быстрицкая!

Я посмотрел на девочку еще раз. Вот эта козявка — Аксинья из «Тихого Дона»? Ничего себе, сподобился увидеть!

— Обязательно иди в актрисы — горячо поддержал я соседку — Далеко пойдешь!

Деятельность комфронта с утра шла в режиме ускоренного фильма. Одно заседание сменялось другим, в кабинет входили и выходили командиры от майора (очень редко) до полковников и генералов (сосчитать невозможно), в приемной дожидалась целая очередь. Окна давно открыли настежь — табачный дым щипал глаза. Мы с Аркашей летали как наскипидаренные, я поймал себя на мысли, что уже часа два хочется отлить, но времени сходить в туалет нет, постоянно поступают новые и новые вводные.

Внезапно во всей этой кутерьме наступил перерыв. Масюк как раз умчался с очередным поручением, и я работал один в приемной. Дверь в кабинет командующего осталась открытой, чтобы клубы табачного дыма хоть немного вытянуло сквозняком. Кирпонос крикнул:

— Есть там кто?

— Я, товарищ…, — отозвался я, но закончить мне генерал не дал.

— Чаю принеси, пожалуйста, Пётр Николаевич, в горле пересохло уже, — и добавил, когда я зазвенел посудой: — Себе налей, посидишь за компанию.

Комфронта пил молча, похоже, просто наслаждался тишиной и неожиданной минутой отдыха. Даже улыбнулся вдруг чему-то.

— Товарищ генерал, — я долго этот вопрос у себя в голове катал, и вот решился, под настроение. — А скажите, зачем я вам? Порученец из меня никакой, с бумагами тоже получше меня найдутся. Неужели в управлении толкового офицера не нашлось бы?

— Толковых до хрена, это ты точно сказал. Только не в этом дело. А ты не догадался? — улыбнувшись, спросил Кирпонос. — Ты удачливый. Вас там возле этого танка в Христиновке должны были в первый день раскатать, а ты выжил и такое большое дело сделал! Жену себе вон какую отхватил! Красавица! А ведь мне сказали, она мужиков к себе на версту не подпускала. А ты пришел — и свадьба чуть не через неделю. А медсанбат? Петя, сам подумай, сколько у вас шансов было? Ни одного! А ты вывел людей, да еще и с прибытком! Тебе на этой войне удачи отпущено намного больше, чем другим. Вот и мне хочется, чтобы твой фарт рядом со мной был. Вот Аркадий — он верный и надежный, а ты будешь удачливый. А вдруг и мне повезет тоже?

Я внимательно посмотрел на Кирпоноса. Да, везения бы тебе не помешало. Сгинешь ведь при выходе из киевского котла. Да еще и кучу командиров с собой утянешь.

— Значит, с особистами…, — начал я.

— Конечно, я попросил Реваза Чхиквадзе, чтобы он тебя не обижал. Так что служи, Петр Николаевич, служи как следует. Только не думай, что я тебе послабления давать буду!

— Да я и не надеялся, — смутился я. Вот огорошил меня комфронта. Не ожидал я такого. Про что угодно думал, только не про это. — Хотя про одно попросить можно всё же, в виде исключения?

— Что там у тебя? — мгновенно нахмурил брови Кирпонос.

— Разрешите завтра утром задержаться? Жену хочу проводить, в Москву отправляют, — и зачем-то добавил, будто это имело значение: — К Бурденко.

— Завтра с утра? — задумался Михаил Петрович. — Откуда летят?

— Узин, в шесть.

— Возьмешь Охрименко, отвезете на аэродром, и назад. Понял?

— Понял, товарищ генерал, — вскочил я. — Спасибо.

— Только мухой, туда и назад!.

В той, первой жизни я слышал одну байку про удачливого солдата. Якобы, на передовую попал какой-то верующий, не то баптист, не то пятидесятник, и заявил, что оружие в руки брать не собирается, вера не позволяет. Разбираться не стали, а выставили особо идейного на бруствер. Тот стоял и не рыпался, упасть не пытался. Проторчал так под обстрелом минут десять, потом комвзвода решил, что толку из такого военного, даже если ему винтовку веревкой к организму привязать, не будет, и определил христианина в санинструкторы. Раненых тот таскал за милую душу, никогда не отказывался, как бы тяжело не было. И снова — ни царапины. Про странноватого санинструктора узнал генерал и забрал мужика к себе. Просто чтобы рядом был. До победы так и прокатались. Не знаю, правда ли, говорят, что больше всего врут после войны и охоты, но всё может быть.

Марченко я встретил совершенно случайно. Я мчался по лестнице вниз, он поднимался.

— Товарищ Марченко, какая встреча, а я про тебя только вспоминал!

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — он как-то незаметно оказался сбоку от меня, хотя только что мы стояли лицом к лицу. Не совсем так, физиономия интенданта было на уровне моего живота. Но в сторону он сместился мгновенно. Наверное, есть какие-то специальные курсы для снабженцев, на которых учат вот так быстро уворачиваться, даже если угрозы еще никакой нет.