– А почему ему нравились таксисты? спросил Сайрил.

– Большое красное колесо - это la grande roue de Ferris(33), американского инженера. На нем катаешься, сидя на сиденье, оно везет тебя наверх и на другую сторону, потом вниз, так что все кишки у тебя переворачиваются вверх тормашками и наперекосяк. Три плаката: тот, что слева, - слово, заканчивающееся на АЛ, и Пенни еще не обнаружила, что это за слово, АСТРА - это компания, которая строила аэропланы, а потом ДЕЛОНЭ: так подписывался и Робер, и Соня(34), поскольку она иллюстрировала книжку Блэза Сандрара(35), у которого была одна рука и который написал стихотворение о Нью-Йорке. Он повсюду путешествовал, и в Сибири, и в Панаме, и ловил для зоопарков макак и попугаев. И вот - футболисты.

Пенни сейчас прописывает их штаны и футболки, носки и бутсы, их эволюцию дизайна. Все на этой картине только-только родилось на свет.

11

Марк поскребся в дверь к Уолту на заре, просвистев три ноты.

– Марк? прошептал Уолт, приоткрыв один глаз. Что такое?

– Купанье перед завтраком, Тигр. Джинсы, тенниски и свитер - больше ничего с собой не нужно. Даю тебе три минуты.

– Святый боже!

– Одна.

– Ты не шутишь?

– Две.

Голый Уолт на цыпочках выскочил наружу, одной рукой схватив со стула джинсы, другой - подобрав с пола носки и тенниски. Марк отправил его обратно за свитером - комод, нижний ящик.

– Пенни спит, прошептал Марк. В самом низу.

– Би - тоже, аж слюни пускает. Мне надо пописать.

– В спортзале, пять минут.

– Мне еще трусы надо. А майку?

– Перебьешься. Тапки внизу наденешь.

На бульваре, застегивая ширинку, оглаживая себя по лицу рукой, Уолт вприпрыжку несся следом за Марком, то и дело сбиваясь с шага, чтобы не отставать.

Club Sportif Hermes(36). На тонкой золотой цепочке у Марка на шее висел ключ от него. Устланный ковром вестибюль, стены молочного стекла. Яркие лампы по коридору, длинный бассейн с ясной зеленой водой, холодной на запах. Из-за ряда шкафчиков донеслось "bonjour"(37), а следом появился высокий смуглый, как желудь, парнишка с отливающими медью волосами, в одной спортивной фуфайке цвета овсянки.

– Рановато сегодня, зевнул он.

– Писсуары вон там, показал Марк Уолту, который уже начинал пританцовывать.

Генерала мы опередили, я гляжу.

– И меня чуть не определи. Когда у тебя две девчонки, одна рано или поздно про вторую узнает, что скажете? Как в кино.

– Две девчонки! сказал Уолт. Здрасьте, я Уолт.

– Жан-Люк, улыбнулся служитель. В такую рань меня не может волновать, что пятнадцати тебе явно еще нет.

– Уже близко, ответил Марк. Он член семьи. Я провел ночь с его матерью, а он - с дочерью материнской лучшей подруги, его возраста.

– Mon Dieu!(38) воскликнул Жан-Люк. А я уже слышу генерала.

Марк без единого всплеска нырнул в воду с короткой доски, за ним Уолт, вразмашку запрыгавший по воде за ним следом, словно бодрый тюлень. Сошлись они на дальнем конце и плечом к плечу оттолкнулись от бортика, Марк по-дружески замедлил свой кроль.

– Четыре круга, сказал он.

– Сколько скажешь, отфыркиваясь, ответил Уолт.

– Четыре круга.

Старый генерал, розовый и рыхлый, при помощи Жан-Люка извлекал себя из сложных конструкций брюк, подтяжек и теплого нижнего белья, когда Марк с Уолтом подтянулись и выкарабкались на край бассейна, еле переводя дух.

– Замерз?

– Не-а. Хорошо.

– Вон, генералу, видишь, - все восемьдесят.

– У него яйца болтаются, как у козла.

Уолт, когда бывал счастлив, нес околесицу. Вот у Марка яйца, заметил он рассудительно, - тугие и пухлые, как у него самого. А старому генералу, кажется, нравится Жан-Люк, он ведь правда симпатичный, да?

Генерал плюхнулся в бассейн в гейзере брызг, а Жан-Люк стукнул себя кулаком по лбу и сгреб в ладонь свои причинные.

– Маман говорит, что я полиморфно перверсивен или поливерсивно перморфен, поэтому Би одевается мальчиком, который может сойти за моего брата или лучшего друга по имени Сэм.

– А тебе того и надо. Еще Пенни сказала, в смысле - мне, что я должен с тобой подружиться, не столько как отец, для этого я немножко молод, сколько как старший брат. Двоим мальчишкам и Би в роли Сэма легче возиться и валять друг с другом дурака, не привлекая недолжного внимания публики.

– Тебе восемнадцать. Ты же старый.

– Только не здесь, не при генерале. Который, кажется, тонет.

– Жан-Люк, похоже, делает вид, что сегодня - не его день.

– Так как ты думаешь - получается у меня старшего брата изображать?

– А я тебе нравлюсь?

– Нет, конечно. Ты - тошнотный пацан, который чёрт-те чем занимается в свои двенадцать лет при полном одобрении своей милой умницы-мамы, у которого феноменальный коэффициент интеллекта, он очарователен и поэтому, насколько меня поставили в известность, рукоблудит, рассматривая голландские издания, иллюстрированные голландскими мальчиками, которые начали теребить себе пиписьки еще в подгузниках, а теперь вступили в развитую фазу счастливого идиотизма.

Уолт нахмурился.